До встречи с Пешкой оставалось ещё много времени, которое Рыбаков максимально использовал для того, чтобы успокоить Татьяну. Он пустил в ход отработанные приёмы. Сварил свой фирменный кофе-карамель, рассказал о том, как Марковна торжественно готовила новые бутерброды, и потом пила с ними чай, закатывая глаза от наслаждения, оттопыривала мизинец и разговаривала с Женькой свысока как культурная женщина с невежей и голодранцем. Рыбаков изображал всё это в лицах и Татьяна, в который раз удивляясь его артистическим способностям, хохотала до слёз.
Позвонила Наташа, поинтересовалась приехал ли Рыбаков, которого Татьяна так ждала. Рассказала, что вчера вечером после работы смотрела по телевизору какой-то песенный конкурс и в который уже раз возмутилась тем, что большинство конкурсантов исполняли зарубежные песни на иностранных языках, в основном на английском.
- Ты последнюю «Литературку» читала? – спросила она. Татьяна ответила, что только собирается посмотреть газеты, которые ей каждую пятницу оставляла в киоске знакомая продавщица.
- Так вот в одной из статей я прочитала слова Конфуция, - с горечью рассказывала Наталья Николаевна, - Он говорил, что народ, который поёт чужие песни, скоро исчезнет. Представляешь?
Наташа передала привет Рыбакову, и распрощалась, а Татьяна поделилась с Женькой Наташиной тревогой и привела пророческие слова Конфуция.
- Мудрец говорил о народе, - отозвался Рыбаков. – Вот, когда народ будет петь иностранщину, тогда будем волноваться. Эти певуны, о которых говорит Наталья Николаевна, они не народ, вернее совсем маленькая его часть. Что поют наши люди, особенно когда соберутся толпой? – продолжал он. - «Ой, цветёт калина в поле у ручья», «Вот кто-то с горочки спустился, наверно, милый мой идёт» несмотря на то, что песни эти давнишние. Что ещё?
- Ой мороз, мороз, не морозь меня. Не морозь меня. моего коня, - подсказала Таня. - И ещё по современнее: выйду ночью в поле с конём… - продолжила она.
- А заканчиваются все посиделки, особенно, если они с выпивкой… - засмеялся Рыбаков и грянул во всё горло так, что Таня вздрогнула, - День победы, порохом пропах, это праздник с сединою на висках, это праздник со слезами на глазах! Не плачь девчонка, пройдут дожди, - внезапно сменил он песню и обнял Таню. - Не грозит нашему народу, то, что мудрый Конфуций предрекал другим. Прорвёмся!
К назначенному времени Рыбаков был готов. Он надел джинсовый костюм, чтобы не отличаться от друга, который, наверняка, будет одет так же. За то время, которое Пешка провёл «за колючкой», на свободе очень многое изменилось, в том числе и одежда, а джинсы это «прикид» на все времена начиная с ковбоев и позднего советского союза, когда они завоевали сердца молодёжи, до настоящего времени. Изменилась, конечно, не только одежда, но и многое другое от телефонов, до приоритетов в выборе профессии. Когда Игорь «сел», в моде были экономисты и юристы. Из-за огромного количества этих специалистов и низкого качества их образования, большинство «экономистов» переквалифицировались в менеджеров, то есть в продавцов и трудилось в магазинах, а «юристы» заполнили бесчисленные конторы ничего общего не имевшие с юриспруденцией. Сейчас университеты и академии, которые ещё не так давно были просто институтами, плодили психологов, которые получив дипломы, устраивались на работу в «Пятёрочки» и «Магниты» составляя конкуренцию «экономистам». Появились ещё специалисты по связям с общественностью. Чем они должны заниматься никто толком не знал, но количество их значительно превышало количество врачей, медицинских сестёр, сварщиков, электриков и других необходимых обществу профессий. Наиболее удачливым специалистам по связям с общественностью удавалось устроиться в какую-нибудь контору, где они занимали «ресепшены» и красиво именовались секретарями и секретаршами, а по сути, как утверждал инженер Серёга на предприятии Рыбакова, работали вахтёрами.
- От тёти Маши, которая в былые времена сидела на входе в учреждение со шваброй и газетой «ЖОЗ», - смеялся Серёга, - их отличает только наличие компьютера на стойке и пылесоса под ней.
Изменилась даже речь, которая слышалась на улице, особенно среди молодёжи. Татьяна и Наталья Николаевна были постоянными читателями «Литературной газеты». Это уважаемое издание вело неустанную борьбу с англицизмами, которые звучали на «голубом экране», в речи на улицах и даже прорывались в печать. Однако, ненавистные иностранные слова стали проникать и завоёвывать всё новые позиции даже на страницах «Литературной газеты» в статьях на другие темы.
Пока Женька собирался на рандеву, Татьяна лежала на диване и вслух читала статью о преподавании литературы в школах. Автор с болью вещала о том, что в учебниках для младших классов знаменитые стихи А. С. Пушкина, которые раньше учили в школе и которые знала вся великая страна, включая все республики уже бывшего СССР «У лукоморья дуб зелёный…» или «Буря мглою небо кроет…» и другие, теперь не нужно учить наизусть, а просто пересказывать.
- Как можно стихотворение пересказать? – удивлялась Таня.
- Даже не могу себе представить, как такое возможно, - поддержал Татьяну Рыбаков.
Продолжая читать статью, Таня натолкнулась на слово, о которое едва не сломала язык - саспенс.
- Это ещё что такое? – возмутилась она. – Мало нам всяких треков, хайпов, трендов, буллингов и абьюзеров, - продолжала Татьяна. - Спотыкаюсь на каждом слове, будто не русскую газету читаю, - захныкала она. - Неужели я такая старая, что всё новое мне кажется ужасным…
- Это - не новое, как ты сказала, а безобразие, - ответил Рыбаков, разглядывая себя в зеркале. - Не злись, я сейчас в поисковике найду значение этого ругательства. Как ты сказала?
- Саспенс, - по слогам повторила Таня.
- Алле гоп! Саспенс – это состояние тревоги, напряжения, беспокойства и т. д.
- Сколько синонимов этому дурацкому саспенсу, - опять возмутилась женщина. – Я обиделась за наш великий и могучий.
- Мне тоже обидно, старушка ты моя, - весело сказал Женька, обнимая Татьяну.
- Ты что, дурак? – отстраняясь от Рыбакова, возмутилась женщина. - Мне ещё сорока нет, а уже старуха! За базаром следи…
Женька ещё крепче прижал её к себе, чтобы она не смогла вырваться и тихонько на ухо сказал: - Мой любимый Виктор Гюго говорил, что сорок лет это - старость юности, а пятьдесят – юность старости. Вот так, делай выводы и не ворчи, как бабушка.
- Знакомые у тебя, однако…, - засмеялась Татьяна. – Вот возьму и нажалуюсь на тебя Наталье Николаевне! Скажу, что у неё уже три года как старость!
- Только не это, - в ужасе отпрянул от Татьяны Рыбаков. Она меня прибьёт как птица-секретарь кобру. Помнишь, я тебе рассказывал этот ужастик из «Жизни животных».
- И правильно сделает! – мстительно сказала Татьяна. – Старость юности! Придумают же такое!
- Это - не я! Не я такое придумал, - дурачился Рыбаков, закрывая голову руками, а Татьяна норовила ударить по ней. - Хулиганка!
- Да, кстати, где вы намерены отметить, освобождение из застенков ГУЛАГа невиновного Пешки? – ехидно спросила Татьяна, когда Женька схватил её за руки.
- Это замечательное место называется «Дворянское гнездо». Как ты думаешь, бабочку надеть? - спросил Рыбаков, и освободив Таню, снова подошёл к зеркалу. – Всё- таки хоть и гнездо, но дворянское… - раздумывал он.
- Кстати, говорят, что хозяин этого гнезда, знаком с правоохранительной системой не понаслышке, - сказала Татьяна, подошла к Женьке и вместе с ним встала у зеркала. Она вспомнила, как когда-то вот также стояла возле зеркала с Лёвой в ленинградской квартире его родителей, а потом нарисовала губной помадой на блестящей поверхности жирный крест, перечеркнув их отношения. Вспомнила, как Лёва бежал за такси, пытаясь остановить Татьяну, как вернувшись домой, она, не думая ни минуты, вынесла в мусорный бак роскошное «золотое платье», словно поставила точку на своём наивном прошлом. Сейчас в Танином настоящем, в зеркале отражался высокий темноволосый мужчина с карими глазами, волевым подбородком и замысловатой судьбой, включающей в себя даже лагерный срок.
Женька увидел, как внимательно Таня смотрит на него.
- Думаешь, и без бабочки сойду за дворянина? – сказал он, повернувшись к ней. - Сравнивает меня с кем-то, - тревожно подумал Женька и, чтобы не усугублять свою тревогу, спросил: - Откуда мадам знает об этом злачном месте, каким является «Дворянское гнездо»? Колись…
- Мы с коллегами там несколько раз были, юбилеи отмечали, понЯл?
- Разумеется, понЯл! -сказал он, а сам встревожился ещё больше. - Что-то не так с Танюшкой сегодня.
Когда Рыбаков уже надел свою меховую куртку, собираясь выйти, в кармане зазвонил мобильник. Это был Пешка.
- Братан ну ты где? – кричал радостный голос. – Поляна накрыта, тёлок сейчас подгонят! – неосторожно брякнул Игорь.
- Я не люблю телятину и вообще говядину, - на всякий случай так же громко сказал Рыбаков, глядя на ухмыльнувшуюся Татьяну.
- Всё – тип-топ брателло, ждём! – была последняя фраза и Женька, нахлобучив свою огромную меховую шапку, поспешно чмокнул Татьяну и выскочил из квартиры.
* * *
В ресторане Рыбаков сразу увидел свою компанию. Ему махал от столика у окна счастливый Пешка. Как и предполагал Женька, друг был в джинсах и бордовом свитере, надетом на голубую рубашку. Напротив него сидел незнакомый полноватый мужчина со светлыми и прямыми как солома волосами. Женька и Игорь обнялись. Третий участник застолья поднялся, чтобы пожать руку Рыбакову, и Женька заметил, что мужчина маленького роста, на целую голову ниже Игоря и самого Женьки.
- Павел, - представился коротышка. – А мой никнейм – Бальзам, - добавил он небрежно.
- Вот те нате, хрен в томате, - внутренне поразился Рыбаков. – Права Танюха, кругом англицизмы, даже в тюремный жаргон проникли. Теперь не прозвище, не кликуха, не погремуха, а заграничный никнейм! За жаргон обидно, - горевал Женька, ещё пристальнее приглядываясь к новому знакомому.
Стол был накрыт на четыре персоны. Пешка сообщил, что должна прибыть знакомая Бальзама, «дама сердца», как высокопарно высказался о ней сам Бальзам. Он год как откинулся, закрепился в этом северном городе и серьёзно намеревался устраивать свою личную жизнь. Стол был обильный, и, даже можно сказать, изысканный. Игорь рассказал, что с Бальзамом он познакомился только два дня назад. Их свёл лагерный приятель Пешки, у которого он и остановился на несколько дней до отъезда домой. Бальзам предложил свои услуги по организации встречи Пешки со старым другом именно в этом кабаке потому, что здесь он работает поваром и может обеспечить хорошую скидку. Женька настороженно отнёсся к коротышке-повару. Мужики маленького роста, что Женька знал наверняка, из-за своего комплекса неполноценности обычно завистливы и способны на небольшие, видимо, соответственно своему росту, подлости. Кроме того, имя этого персонажа было Женьке откуда-то знакомо, причём в негативном свете.
Выпили по первой за освобождение Пешки, потом за знакомство. Женька поинтересовался как Игорю удалось задержаться в городе вопреки строгому предписанию ФСИН после освобождения следовать сразу до места постоянного жительства, то есть в Москву.
- Денежка всегда дорожку прокладывает, - хмыкнул Бальзам.
- Да, пришлось кое-кому на лапу дать, - подтвердил его слова Игорь. Только теперь Женька обратил внимание на то, как постарел Пешка за то время, что они не виделись. Светлые и волнистые почти как у Есенина, волосы стали серыми. Такими же серыми стали зубы, а голубые Есенинские глаза друга потускнели. Было видно, что за бравадой, которую Пешка старался активно демонстрировать, таилась растерянность и тоска. Выпили ещё за свободу, поели и когда Бальзам отлучился, чтобы встретить «даму сердца», Женька и Пешка поговорили.
Игорь поведал другу, что без него сидел в зоне относительно благополучно, никуда не влезал, берёг себя для миссии, которую он должен обязательно исполнить. Об этом Пешка мечтал весь свой срок, а именно разыскать Машку, где бы она не находилась, и рассчитаться с ней за все страдания, которые ему пришлось пережить из-за её подлой измены. Пешка рассказал, что поддерживает связь с Мулей, которая вместе с мужем владеет теперь ночным клубом, а с прежним бизнесом завязала. Она обещала по старой дружбе пристроить Игоря на своём предприятии, которое приносит хороший доход и без дела друг не останется.
- Не волнуйся, бабло у меня есть, – ответил Пешка на предложение Рыбакова помочь деньгами на первое время. – Хватило ума не всё отдать Кукле. На последнем свидании, она выведывала, где находятся мои сбережения. Как я не раскололся, сам удивляюсь, - горестно повествовал Игорь. - Муля писала, что Машка по Европе моталась, а теперь, по слухам в США подалась, в Калифорнию. Я её и там найду, не сомневайся. В глаза хочу ей посмотреть, - всё больше распалялся Пешка. – Мой кумир Сергей Есенин тоже со своей старушкой Айседорой по всему миру путешествовал. Лупил её иногда и не понимал почему ей все восторгаются и почести оказывают.
- Ну, не скажи, от неё весь мир балдел. Божественной Босоножкой называли её в Европе, - возразил Женька.
- Да, босоножка. Плясала с голыми ногами и в очень короткой юбочке, что тогда было равносильно смертному греху. Это за рубежом её боготворили, а наш деревенский поэт называл её Изадора (почти изадура) и Дунькой. Потащился за ней в Америку и сразу понял, что это за страна такая.
Калифорния - это мечта
Всех пропойц и неумных бродяг.
Тот, кто глуп или мыслить устал,
Прозябают в её краях.
Эти люди – гнилая рыба.
Вся Америка – жадная пасть, - с энтузиазмом декламировал Игорь стихи своего кумира.
- Это же было давно, в начале двадцатого века, - прервал его Женька.
- Я не закончил, - сердито буркнул Пешка:
Но Россия… вот это глыба…
Лишь бы только Советская власть!..
- Теперь - всё, - сказал он. – Сейчас это благополучная страна, богатая, но народ тот же прагматичный и тупой. Вспомни как об американцах рассказывает наш Михаил Задорнов. Правильно Есенин говорил – Америка жадная пасть.
- Значит, ты за рубеж собрался? – спросил Женька. – Оставь в покое свою Куклу. Найди себе занятие, – наставлял друга Рыбаков. - Например, ты как любитель литературы, можешь организовать библиотеку или открыть книжный магазин. Семью создай, чем гоняться по всему миру за этой проституткой. Ну вот найдёшь ты свою Машку, где ни будь на краю земли, посмотришь ей в глаза… И что?
- Удавлю шарфом, как Айседору Дункан, - мрачно пошутил Пешка, а по спине Рыбакова пробежала дрожь. Перед ним был не романтик Игорь, а одержимый идеей мести человек.
- Вернулся Бальзам, сообщил, что «дама сердца» задерживается, а Женька стал опять мучительно размышлять о том, откуда он знает этого повара. Бальзам расспрашивал Пешку о жизни на зоне. Оказывается, перед самым освобождением Игорь довольно тяжело переболел простудным заболеванием и даже несколько дней провёл в стационаре медицинской части колонии.
- А на больничку что не поехал? – поинтересовался Бальзам.
- Я просился, но мне наш лепила сказал, что с ОРВИ в больничку не примут. Да я там бывал несколько раз. Классное местечко, лечат как на свободе, даже лучше. Я в туберкулёзном отделении на обследовании побывал, а потом в терапии. Там одна Дося чего стоит, а девчонки сестрички! Доктора классные! – Пешка чуть не захлебнулся хвалебными речами, а Рыбаков обратил внимание на скептическое выражение лица Бальзама во время восторженной речи Игоря.
- Я тоже на больничке бывал, даже поработал там на пищеблоке, - буркнул Бальзам, и Женька вдруг понял, что близок к тому, чтобы разгадать эту шараду, которая мучила его с момента знакомства с поваром.
Он уже собрался задать несколько наводящих вопросов, чтобы ускорить решение этого кроссворда, но под восторженные возгласы Бальзама появилась долгожданная «дама сердца». Женщину звали Люба, а Бальзам по молодёжному именовал её Зая. Немолодая крашенная блондинка с лишними килограммами, свисающими по бокам и яркой косметикой на лице, она меньше всего была похожа на зайку. Бальзам играл роль крутого мачо. Он уверенно обнял свою возлюбленную, смачно поцеловал её в губы, по-хозяйски наполнил её тарелку закусками и предложил тост за прекрасных дам. Все выпили и продолжили прерванный разговор. Бальзам пустился в воспоминания, рассказал, что на больничке подружился с хирургами, угощал их помидорами особого засола. По мнению повара все хирурги были алкашами и тупицами.
- Ну не скажи, - вступился за докторов Пешка. – Мне в лучшем виде прободную язву заштопали, даже шов на пузе не разглядишь.
- А крестиком на твоём пузе хирурги не вышивали? – засмеялся Женька.
- И в терапии меня на ноги поставили. Я в натуре подыхал от воспаления лёгких, - повествовал Игорь, - но меня терапевты в оборот взяли, стал как новенький. Уважуха! Вся братва их ценит!
- Почему за дамой никто не ухаживает, - подала голос Зая. Бальзам, спохватившись, налил даме вина и опять долго и смачно целовал её в густо накрашенные губы.
Глядя на женщину, Пешка шёпотом, будто извиняясь, сказал Женьке, что отказался от предложения повара обеспечить всю компанию тёлками.
- Мне они не нужны, а у тебя наверняка есть своя «дама сердца», ты ведь давно на воле, - шептал он. То, что женщины перестали интересовать Игоря, озадачило Рыбакова. Заметив его удивлённый взгляд, Пешка пояснил, что ему нужна только Машка.
- Понимаешь, заколдовала она меня! – в который раз уже повторил Пешка и Женька понял, что это стало для друга тяжёлой навязчивой идеей.
Тем временем Бальзам пригласил на танец «даму сердца», которая была выше его, и прильнул к ней своим коротким и рыхлым туловищем. Смотрелись они отвратительно, или это просто казалось Женьке из-за антипатии к повару. Когда музыка закончилась, пара вернулась на свои места и Бальзам пустился в воспоминании о своём родном городе Риге и своей прежней шикарной жизни. Зая с восторгом слушала его. Повар обратил внимание, что его воспоминания не интересны ни Рыбакову, ни Пешке, и перешёл к воспоминаниям о недавнем прошлом.
- Я тоже в терапии лечился у невролога–алкаша, - разливая водку по рюмкам лениво сказал Бальзам. - И терапевтов я знаю, Наташка там была и Танька…
- И что ты можешь о них сказать, - чувствуя, как перехватило горло, прохрипел Рыбаков.
- Бабы как бабы, доступные, только захоти, – так же лениво сказал Бальзам.
В глазах у Женьки погас свет, он медленно положил на стол вилку и нож, отхлебнул минералку из стакана и мрачно спросил у Бальзама:
- Ты по кумполу давно не получал? За такие слова тебя любой жулик на перо бы посадил. Этих женщин и не такие люди как ты уважают!
Рыбаков почувствовал, как ярость застилает глаза, он с большим трудом подавил в себе желание схватить бутылку и шарахнуть ей по соломе на башке Бальзама, а сверху опрокинуть блюдо с салатом. Пешка поспешно схватил друга за руку и сильно сжал её. От этого рукопожатия Женька очнулся, схватил за локоть Любу и не обращая внимания на её недоумение, и протест Бальзама, вытащил её из-за стола. Отойдя несколько шагов, Женька извинился перед женщиной и сказал, что всю жизнь мечтал станцевать танго с такой шикарной блондинкой как она. Оркестр исполнял какую-то разухабистую мелодию, совсем не танго.
- Какая разница. – думал Рыбаков, - лишь бы отвлечься и не испортить Пешке первые дни на свободе, затеяв драку с Бальзамом. Боковым зрением он видел, как повар «накатил» ещё одну рюмку водки и смотрит в одну точку, вероятно обдумывая, что сейчас произошло и почему с его дамой сердца танцует этот выскочка.
Женька употребил всё своё танцевальное уменье, чтобы Люба получила удовольствие, и она его получила. Приземистая фигура женщины была заключена в крепкие объятия Рыбакова, а он, вдыхая её терпкий парфюм, говорил ей всякие комплементы и энергично таскал по танцполу. Люба раскраснелась, и когда музыка закончилась, выглядела довольной. Пара подошла к столику. Бальзам встретил даму сердца грозным взглядом, а на Рыбакова старался не смотреть. Теперь в Женькиной памяти совершенно ясно всплыл рассказ Тани про этого негодяя, который шпионил за медицинскими работниками в больнице и доносил на них в оперчасть. Он так много врал в своих «донесениях», что видавшие многое в своей работе оперативники были поражены. Женька вспомнил, как плакала Татьяна, рассказывая о том, как оклеветал её этот гад. Клевета что уголь: не обожжёт, так замарает, гласит народная мудрость. Однако, к чистому грязь не пристаёт, утверждал иеромонах Стефан, который периодически появлялся в посёлке. Так и получилось. Клевета не оказала никакого влияния на авторитет Татьяны Владимировны, а майор Симонов выдворил из больницы этого ценного специалиста, классного повара в его «родную» зону.
Выпили ещё и, когда Пешка вышел покурить в фойе, Женька опять подхватил Любу и повёл в центр зала, а сильно захмелевший Бальзам проводил пару яростным взглядом. Оркестр играл медленную мелодию, Женька прижал к себе пышнотелую Любовь с одной целью, разозлить ненавистного повара. Открыть свою связь с Татьяной перед Бальзамом и Пешкой Женька не собирался. Он резонно рассудил, что проживающий с Татьяной в одном городе повар, узнав об этом не откажет себе в удовольствии лишний раз опорочить женщину. Однако, проучить этого подлеца очень хотелось. Женька моментально разработал план мести, и затея удалась. Когда танец закончился и пара вернулась на свои места, Бальзам схватил Любу за руку, так, что она вскрикнула от боли и обозвал её грязным матерным словом. Так поступают трусы, разбираются не с тем, кто «соблазнил» подружку, а именно с ней как со слабым звеном. Женька перехватил руку Бальзама, готового ударить женщину, и с ненавистью посмотрел на него. Вернулся Пешка и сразу почувствовал напряжение, висевшее над столиком. Женька попросил его развлекать даму, и, повернувшись к Бальзаму коротко сказал:
- Пойдём выйдем.
Рыбаков видел, как струсил повар, как забегали его глаза. Бальзам шёл впереди, его походка была неуверенной, он то и дело натыкался на стулья посетителей, вызывая их неудовольствие. У Женьки чесались кулаки, он мечтал дать в морду этому гаду как можно скорее, однако кругом было много людей, а лишние свидетели были ни к чему.
- Нужно вывести его на улицу и там как следует врезать, - планировал Рыбаков. Пробираясь мимо столиков Бальзам крутил головой, словно высматривая кого–то. Проходя мимо одного официанта, он что-то шепнул ему, и тот сразу же скрылся за служебной дверью. Выйдя в фойе, Женька схватил повара за шиворот и вытащил его как нагадившего щенка на улицу подальше от входа в «Гнездо». Потом он отпустил его и, не давая повару опомниться, ударил по ненавистной физиономии.
- Это тебе за докторов больницы, - пояснил Рыбаков, упавшему в сугроб Бальзаму. – А это, - Женька влепил пощёчину пытавшемуся подняться из сугроба повару, - за гадкое слово, которым ты обозвал Любочку. Больше мне на глаза не попадайся, - дрожащим от ненависти голосом добавил Рыбаков и направился к ресторану.
Бальзам барахтался в снегу, а из освещённых, широких дверей к ним приближалось три мужика, на лицах которых крупным шрифтом было написано, что они вышибалы этого «Дворянского гнезда». Их видимо послал на помощь повару официант, которому эту просьбу шепнул Бальзам. Женька, прикинув, что у него в запасе есть несколько минут, достал телефон и, набрав номер Пешки, распорядился, чтобы друг немедленно уходил вместе с Любой из ресторана. Наверняка сейчас здесь появится полиция, а попадаться ей на глаза Игорю, у которого из документов имелась только справка об освобождении из зоны, было опасно. Как будут развиваться события в данной ситуации предсказать было невозможно, а другу завтра нужно уезжать домой.
Прекратив разговор, Женька принял бойцовскую стойку, готовый к нападению, но сзади на него навалился Бальзам, наконец-то выбравшийся из сугроба и расхрабрившийся при виде подмоги. Жлобы только с виду были мощными, а драться не умели, и Женька довольно быстро с ними расправился. Бальзама он стряхнул со спины, одного самого молодого и спортивного вышибалу ударил (не сильно) по лицу и тот пошёл прикладывать снег к разбитому носу. От удара другого охранника он уклонился, а третьего пожилого человека просто пожалел и прошёл мимо него. Ни на минуту не сомневаясь в том, что уже вызвана полиция, Женька получил из раздевалки одежду и снова позвонил Пешке. Игорь ответил и сказал, что расплатился за ужин, а сейчас они с Любой по совету Рыбакова собираются уходить. Женька пообещал, что завтра придёт на вокзал, чтобы проводить друга и они ещё встретятся.
Появился полицейский наряд, сопровождаемый торжествующим Бальзамом. Повар что-то шептал молоденькому лейтенанту и показывал пальцем на Рыбакова. После этого офицер подошёл к Женьке, представился и, перекрикивая музыку, сообщил, что Женька как нарушитель общественного порядка задержан и ему для дальнейшего разбирательства необходимо проехать в отделение полиции. Рыбаков смиренно выслушал эту речь и поинтересовался, чем он нарушил общественный порядок. Лейтенант проверил Женькины документы и стоял в нерешительности, видимо, всего этого было недостаточно для задержания гражданина. Теперь вышел вперёд Бальзам и заплетающимся языком указал на то, что Рыбаков пьян.
- Позвольте, - максимально вежливо сказал Женька. - Надеюсь, вам известно, что ресторан - это место отдыха, и здесь (какой ужас) подают гостям спиртные напитки. Трезвыми здесь являетесь только вы.
Лейтенанта медлил, но к нему неуверенной походкой опять приблизился Бальзам, что-то прошептал лейтенанту и отвёл его в сторону, после чего представитель Фемиды приказал Рыбакову следовать за ним.
- Ты прав, - громко сказал Женька, повернувшись в сторону Бальзама, - денежка дорожку прокладывает, и пошёл вместе с лейтенантом.
В полицейской машине, пока не отобрали телефон, а это наверняка должно было случиться, Рыбаков позвонил Татьяне.
* * *
Таня ещё не спала, ждала Женьку. Она волновалась, как всегда, когда он отправлялся на встречу с лагерными приятелями. Голос в трубке был бодрый и пьяный. Женька весело сообщил, что его везут в КПЗ и, скорее всего заберут телефон поэтому он будет какое-то время без связи.
- Что случилось? Почему тебя везут в полицию? – кричала Татьяна, но ответа не получила, телефон замолчал. Таней овладела паника и она, как всегда, бросилась за помощью к Славе Симонову.
- Кончай реветь, - сердито сказал в трубку майор. – Что случилось, расскажи толком.
- Подробностей не знаю. Знаю только, что его в полицию везут, - плакала Таня.
- Угораздило тебя с таким идиотом связаться. Ну не может он без приключений. Не реви, позвоню, когда всё узнаю, - раздраженно сказал Слава.
Татьяна не находила себе места, ходила из угла в угол, поела, попила чаю, легла, попыталась уснуть, но вдруг раздался звонок в дверь. Подбежала, дрожащими руками открыла дверь и чуть не упала в обморок. На пороге стоял Рыбаков. Он обнял Таню, а она, не веря своему счастью сняла Женькину дурацкую шапку, и гладила его по волосам.
- А где Слава? - наконец подала она голос.
- Какого Славу ты ждёшь? – ревниво спросил Женька.
- Майора Симонова, - ничего не понимая ответила женщина. – Он должен был тебя освободить из КПЗ.
- А меня ребята полицейские отпустили прямо из машины, - сказал Рыбаков, снимая куртку и разуваясь. - Мы только отъехали от ресторана, как позвонили о грабеже на одной из улиц неподалеку. Менты сказали, что им не до меня и, чтобы я убирался. Я не стал отказываться от этого предложения и убрался.
Женька пошёл в ванную, чтобы умыться и переодеться. Опять раздался звонок в дверь. Теперь это был Слава.
- Где он? – спросил майор. Татьяна кивнула на ванную комнату и предложила майору пройти на кухню. Слава разделся, уселся около холодильника, зачерпнул пригоршню конфет из фруктовой вазы и стал нервно поедать их одну за другой. Появился умытый Рыбаков, поздоровался с майором и достал из холодильника купленную ещё утром пол-литровую бутылку водки. Таня быстро поставила на стол рюмки и тарелку с сыром и колбасой.
- Я вообще–то, за рулём, но выпью. Как его увижу, - показал он на Женьку, - сразу нажраться хочется. Домой на такси поеду или пешком, а машину у тебя под окнами оставлю.
- Ну, со свиданьицем, - провозгласил Слава и чокнувшись с Рыбаковым бодро выпил. Женька с удовольствием поддержал майора, потом спохватился и открыл для Тани сухое вино. Выпили ещё раз теперь уже с Татьяной, которая сразу опьянела и сообщила, что хочет спать и ушла в комнату.
Женька рассказал, что с ним произошло. Слава вспомнил кое-что о Бальзаме и отвращение, которое возникло у Рыбакова на основании своих наблюдений и прежних рассказов Тани, усилилось. Сидели долго. Выпили всю бутылку, потом вызвали такси. Слава уехал, а Рыбаков едва добрался до дивана и повалился рядом с Татьяной.
* * *
Проснулись от телефонного звонка. Это был Пешка. Женька посмотрел на часы и с ужасом понял, что друг едет в поезде уже целый час. Ему стало стыдно, и он стал горячо извиняться за то, что не выполнил своё обещание и не пришёл на вокзал. Игорь сообщил, что вчера проводил Любу до дома и она сказала, что с Бальзамом познакомилась недавно и после этого похода в ресторан не будет больше принимать его ухаживаний. Молодец!
- Привет от меня любимой столице передавай, - попросил Женька. – И всё-таки, подумай очень хорошо, прежде чем на край земли за Куклой мчаться. Вдруг там навсегда останешься - с тревогой в голосе говорил Рыбаков.
- Ну уж нет. Я первым делом на Ваганьковское кладбище к Сергею Есенину наведаюсь, потом отдохну после лагеря, и только после этого всё-таки съезжу к америкосам. Не волнуйся, вернусь…
Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте родину мою», - вдруг продекламировал Пешка стихотворение Есенина. Поезд отдалялся, связь становилась хуже. Женька продолжал извиняться перед другом, что не пришёл проститься с ним, но чувствовал, что Пешка его уже не слышит.
- Ты, по ходу мой самый близкий друг. Бог даст свидимся ещё, - вдруг отчётливо раздалось в мобильнике и голос замолчал.