Рассказ "Банный день" автора Елена Шилова на сайте

Только что Женька в очередной раз сделал Татьяне предложение стать его законной супругой. Правда на ходу, за рулём своего старенького джипа, а не стоя перед ней на одном колене с бриллиантовым кольцом в руках, как это стало модным в последнее время, но сделал же! У него даже свидетель есть - Михаил Михайлович, уважаемый и достойный человек. Однако, ответа он так и не услышал. Телефон заквакал, зашипел и в конце концов замолчал. Был ли этот взрыв эмоций у Рыбакова от усталости и постоянной езды туда–сюда, от прошедшей тяжёлой недели или в ожидании вполне вероятного отказа Татьяны, Женька и сам не понимал. Он уже несколько раз предлагал ей поставить печати в паспорте, но вразумительного ответа от неё не добился. Однажды у них состоялся серьёзный и трудный разговор на эту тему. Татьяна призналась тогда, что у неё не может быть детей и это являлось для неё главным препятствием для замужества. Женьке горько было об этом узнать и было очень обидно из-за несправедливости по отношению к такому прекрасному человеку, каким была его возлюбленная. Ещё одна причина, по которой даже после того, как они сделают свои отношения законными и будут иметь соответствующие записи в паспорте и даже на небесах, после венчания в церкви, изменений в их жизни не будет, по крайней мере в ближайшее время. Работа Татьяны, причём любимая, была в городе, а у Рыбакова в посёлке. Для совместной счастливой жизни нужно было кардинально менять всё: продать бизнес, переехать в другое место, где Рыбаков сможет вновь наладить своё дело или хотя бы работать инженером и где найдётся достойное медицинское учреждение, в котором Татьяна тоже сможет реализовать себя как специалист.

Машина мчалась по шоссе всё увеличивая скорость и Михаил Михайлович, чувствовавший себя виновным в этом эмоциональном состоянии своего молодого хозяина, с тревогой смотрел на него. Рыбаков машинально жал на газ, а бухгалтер думал, как прекратить это безумие со скоростью 100 км. в час по разбитой лесовозами дороге. Он покашлял и, чтобы увести мысли Евгения в сторону от больной для него темы бракосочетания, тихо спросил о том, как чувствует себя его друг, отец Рыбакова – Александр Александрович, и планирует ли он вновь посетить их «медвежий угол». Водитель не реагировал ни на тревожные взгляды старика, ни на его вопрос. Скорость всё увеличивалась, а Михаил Михайлович вдавился в своё сиденье и с закрытыми глазами сидел до самого дома.

Вернул к реальности Рыбакова визг пса, перебегавшего дорогу при въезде на центральную улицу посёлка, и попавшего под колесо джипа, а также крики хозяина травмированной собаки. Рыбаков знал, что собаки у местного населения – зырян, приравниваются к людям и ранить, тем более убить пса, было равносильно убийству родственника или близкого друга. В посёлок два раза в год приезжала машина, которая должна была отстреливать или просто отлавливать бездомных собак, которых периодически становилось слишком много. Они сбивались в стаи и угрожали жителям, особенно детям. Такие заявки на ликвидацию собак подавала администрация посёлка. Однако, эти визиты ловцов бездомных животных быстро прекращались, так как встречали молчаливое сопротивление местных жителей. Правда, молчаливым этот протест назвать можно было только с большой натяжкой потому, что машина ловцов собак часто оказывалась неисправной: то шины спущены, а то и вовсе проколоты, то сами ловцы становились нетрудоспособными из-за мордобоя, который настигал их в тёмное время суток от неизвестных лиц. Команда через пару дней убиралась восвояси, не выполнив поставленной задачи и долго не появлялась, но после очередной заявки администрации история повторялась. Куда потом исчезали эти голодные псы, которых спасли от звероловов, никто не знал. От своего сторожа дяди Паши - заядлого охотника, Рыбаков слышал, что стаи собак исчезают в тайге, где с ними разбираются и медведи, и волки. Кто-то утверждал, что их тайно отстреливают русские жители посёлка, когда угроза от этих собак становится серьёзной. Скорее всего оба этих фактора имели место.

В зеркало заднего вида, Рыбаков наблюдал как раненый пёс сидел на обочине и лизал заднюю лапу, а мужик–хозяин показывал водителю неприличные жесты и что-то кричал ему в след. Что именно, догадаться было нетрудно.

Подъезжая к дому бухгалтера, Женька резко сбавил скорость, от чего старик стукнулся о лобовое стекло, правда не сильно, благодаря ремню безопасности, против которого Михаил Михайлович возражал в самом начале их путешествия. Рыбаков взял сумку бухгалтера, помог выбраться ему из машины и молча пошёл на второй этаж сталинского дома к квартире старика, подождал, когда тот, поднимется, тяжело дыша остановится у двери, и распрощался с ним. Выезжая со двора, пришлось притормозить потому, что хозяин пострадавшего пса встал на пути и объехать его не было никакой возможности. Рыбаков несколько раз посигналил, но мужик с грозным видом приблизился к машине и что-то крикнул. Пришлось выйти и попробовать разрешить конфликт мирным путём, вплоть до того, что предложить денег на лечение собаки у ветеринара, который в посёлке остался ещё с советских времён. Мужик не был настроен миролюбиво и, к сожалению, замахнулся на Женьку. Он не знал, что Рыбаков переживает душевную драму и получил короткий и точный удар в челюсть, после которого упал и матерился уже из кучи снега, которую жители нагребли во дворе после парадоксальных весенних снегопадов. Дорога была свободна, и Женька поехал к своему дому, мечтая о том, что мужик, получивший удар, не будет искать своего обидчика, надеясь на сатисфакцию. Во всяком случае, Женька рассчитывал на это, устал очень. Он поставил машину в гараж и направился к дому. Кухонное окно светилось в уже наступивших сумерках. Рыбаков почувствовал дикий голод и был согласен на ужин, приготовленный даже Марковной, хотя в нормальном состоянии её стряпня оценивалась им как непригодная к употреблению. Вот что значит для человека мама, которая готовила лучше любого шеф-повара дорогого ресторана, хотя работала всего-навсего преподавателем технического ВУЗа. Избаловался Женька в детстве и юности. Бывшая жена тоже готовила прекрасно. Даже тюрьма и лагерь не смогли отбить привычку вкусно и полезно питаться. Постучав по крыльцу ногами, чтобы стряхнуть снег с ботинок, налипший на нечищеной дорожке от гаража до дома, он открыл дверь на кухню и замер от неожиданности. Обеденный стол был придвинут к дивану и заставлен всей, что имелась в доме посудой. Даже большая синяя эмалированная кастрюля стояла в центре рядом с бутылкой водки. Во главе стола сидела Альбина с тюрбаном на голове, сделанным из махрового полотенца. Вокруг разместилось несколько румяных, распаренных женщин в банных халатах. Из всех присутствующих Женька признал только Катерину, задушевную подругу Марковны, да ещё Клавдию, с которой Марковна блистала на вечере, посвящённом мужскому празднику. Остальные были ему незнакомы. Весёлая беседа женщин прекратилась при появлении Рыбакова и все вопросительно посмотрели на Альбину, которая поднялась со своего места и сказала с осуждением в голосе:

Ты же сказал, что вернёшься или в воскресенье вечером или в понедельник утром...

Когда он такое говорил, Женька не помнил, скорее всего это померещилось Марковне, когда она смотрела очередную мыльную оперу «в телевизоре» и в пол уха слушала, что говорит ей хозяин.

Женька поднял руку в приветствии и, поколебавшись с определением, с которым нужно было обратиться к гостям - «дамы» или «девушки», сказал:

Добрый вечер, девочки!
А я, вот баньку истопила и подружек пригласила помыться, - виновато сказала Марковна. Поселковая-то баня, сам знаешь, на ремонте.

Это было правдой. Старая каменная поселковая баня не дожила даже до лета, когда обходиться без неё было бы проще. Какие-то серьёзные поломки вынудили поставить её на ремонт ранней весной. В посёлке некоторые жители имели в квартирах ванные комнаты, но большинство всё-таки пользовались местной баней, которая славилась своей парилкой. Баню и особенно парную Рыбаков не любил. Любителем русской бани был его отец. Он и выстроил её вместе с домом пока Женька был в «зоне». Топила баню обычно Марковна, и часто пользовалась ей. Женька первое время вынужден был использовать отцовский подарок, но так и не привык к этой традиционной русской забаве - париться. Когда у него разгорелся роман с Татьяной и все выходные дни он проводил в городе, то чаще всего он мылся либо в гостинице, где снимал номера с душевой кабинкой, либо у Тани. Сейчас после таких переживаний и трудной дороги Женька вдруг подумал, что охотно посидел бы на горячей полке, в своей построенной по всем законам банного строительства бане, и отдохнул.

Сходил бы, помылся с дороги! – ласково предложила Альбина. - Всю неделю носился как бес между работой и городом, - ворчала она. – Намоешься, мы тебя ужином накормим. Катерина вот голубцов целую корчагу приготовила. Выпьем малёха… - кивнула она на бутылку.

Женька послал Марковне успокаивающий жест, что мол, всё нормально, понимаю, и торопливо ушёл в свою комнату. В домашней обстановке вдруг навалилась усталость, которая манила рухнуть на диван, но перспектива поужинать голубцами и выпить (только не малёха, как выразилась Марковна, а как следует) потянула Женьку к импровизированному шифоньеру. Он представлял собой пару полок и жердь в углу комнаты, отгороженные от основного пространства плотным целлофаном. Здесь, на жерди висели два костюма, парадный и рабочий, несколько рубашек, а на полке лежали кое-как сложенные полотенца, валялись свитера, многочисленные футболки, джинсы и бельё. Женька взял всё необходимое для помывки и вышел на кухню.

Девочки, - обратился он к компании, - я мигом… С этими словами он вихрем вылетел на улицу. Было морозно и, почему-то стало весело. В предчувствии ужина мрачное настроение, с которым он ехал домой, развеялось, мысли о своей несговорчивой подруге поутихли, и Женька, насвистывая дурацкий мотивчик, привязавшийся ещё со вчерашнего дня, бодро зашагал к бане. Он увидел, что к крыльцу его дома неуверенной походкой пробирается хозяин собаки, сбитой Рыбаковым. Это был мужик лет пятидесяти, слегка пьяный, но решительно настроенный.
Вот ты где, гад, - прохрипел он и направился к Женьке.
Ты кто? - спросил его Рыбаков, и стал нарочито внимательно его разглядывать. – Тебе чего, дядя? – продолжил он строго.
Ты моей Жульке лапу своим джипом переехал, - огрызнулся мужик.
Я, твоей суке? – как можно убедительней удивился Рыбаков. - Джипом? У меня тачки отродясь не было… Я вот в баню иду, краля знакомая позвала… - заливался Женька. Расчёт был на то, что, когда мужик получил удар в челюсть было уже не очень светло и распознать обидчика в лицо пьяный мужчина не сможет. Кроме того, «парадную» куртку, в которой он ездил в город, Рыбаков снял, а в баню пошёл в бушлате, который висел в коридоре. На спине красовались жёлтые буквы О и А и яркая надпись «Рысь». Откуда в доме появился этот атрибут, Рыбаков не знал. Скорее всего это наследство от мужа Марковны, которая тоже часто облачалась в него, когда топила баню или носила дрова в дом. Буквы «о» и «а» - означали «охранное агентство». Завершала образ Рыбакова старая кроличья шапка, тоже неизвестного происхождения, а в машине Женька был без головного убора. Мужик скорее всего недавно поселился в посёлке или приехал к кому-то в гости потому, что Рыбаков никогда его раньше не видел.
Слушай, друг, - сказал Рыбаков задушевно, обращаясь к собеседнику. – Я в натуре инвалид, на протезе… Пузырь нужен позарез. Сгоняй в магазин, тут рядом. Вот, бабки, - Рыбаков вытащил из заднего кармана брюк смятые купюры и протянул мужику, который стоял в нерешительности.
Да, у этого охламона тачки быть не может… Это не тот, - размышлял новый знакомый. - Ты не видел наглого такого, на джипе… - более миролюбиво осведомился мужик. - Я его – падлу всё равно найду…
Этого отморозка я малёха знаю, - употребил Женька новое словечко, только что услышанное от Марковны, - там живёт, - неопределённо махнул он рукой. - Как друга прошу, сгоняй в «Радугу», я пока доковыляю, она закроется, - горестно продолжал Рыбаков. - Протез, - сказал он печально, ткнув в ногу пальцем. – Будь другом, не откажи. Два пузыря водяры купи. Один вот сюда поставишь, - он показал на угол возле перил на крыльце, - другую себе возьмёшь за работу. Не наколешь? – грозно спросил он, и, хромая пошёл к бане.
Гадом буду, - решительно ответил мужик.

– С собой не приглашаю, краля ждёт сам знаешь, чего, - добавил Рыбаков, обернувшись. - Сделаешь?

А то! - прозвучал ответ. – Замётано! Если что, я – Лёха, а ты кто?
Не видишь, что ли? – едва сдерживая смех, ответил Женька, - Рысь, а для корешей – Киса.

Мужик не обманул, хотя Рыбаков не рассчитывал на исполнение своего поручения. Денег в случае обмана было не жалко, это компенсация за раненого пса. На крыльце в углу стояла бутылка, а на подмёрзших досках валялись несколько монет (видимо сдача) на которых Женька поскользнулся и упал, сильно ударившись бедром о ступеньку. Теперь он хромал не понарошку.

Бойтесь ваших желаний, - с грустью вспомнил он известный афоризм и зашёл в дом.

* * *

Рыбаков сразу заметил перемены, которые произошли с компанией Марковны, пока он отсутствовал. Никаких тюрбанов и банных халатов на женщинах не было. Все были скромно, но прилично одеты согласно поселковой моде. На некоторых лицах даже были следы косметики, а со стола исчезла синяя кастрюля, вместо которой появилось эмалированное блюдо, доверху загруженное голубцами, рядом стояла миска с горячей, только что сваренной картошкой. Солёные грибы и грибная икра, маринованные огурчики, копчёный хариус - всё было на столе.

Любо, дорого, - с удовольствием подумал Женька и поставил в центр стола пол-литровую бутылку водки, потом, спохватившись, скомандовал Марковне перелить водку в графин, купленный ещё отцом.
Когда за столом дамы, - сказал Рыбаков, окинув смутившихся женщин игривым взглядом, - бутылки с алкоголем на столе – это моветон.

Марковна гремела дверцами кухонного шкафа в поисках графина, потом быстро перелила в него водку и доложила, что пока он был в бане, дважды звонили из НТВ. Марковна, услышав звонок, бегала в комнату, но ответить не решилась побоялась разговора с телевидением. Женька не докладывал Марковне, что НТВ – это аббревиатура его любимой женщины – Новиковой Татьяны Владимировны. Он засмеялся и, хромая, бросился к телефону, который перед походом в баню забыл в комнате. Позвонил Татьяне. Когда услышал родной встревоженный голос, спросил помнит ли она, что он предложил ей стать его женой.

Помню, конечно, только так на бегу, на ходу это не делается. Вопрос серьёзный…
Хватит водить меня за нос, говори «да» или «нет». Если нет, пойду свататься к другой их у меня сейчас шесть штук в доме. Выставка невест! Все - помытые и с голубцами, - как можно серьёзней сказал он.
Ничего не понимаю, - растерянно ответила Таня. – Кто помытый, какие голубцы?

Рыбаков вдруг почувствовал себя прежним озорным мальчишкой, который мог подложить на стул школьному учителю канцелярскую кнопку, или во время летних каникул вместе с пацанами подглядывать в окно деревенской бани, когда там мылись девчонки. Разглядеть что-либо за те две секунды, которые отводились каждому из компании в плохо освещённом помещении никогда не удавалось, но сам поступок воспринимался всеми как подвиг. Женька поставил телефон на громкую связь, подошёл к двери в кухню, где, осмелев в отсутствие хозяина женская компания заговорила, захихикала и просунул руку в приоткрытую дверь, давая возможность Татьяне услышать голоса и убедиться, что он не врёт.

Где ты? – спросила Таня. -Объясни, пока связь есть, а то я измучилась вся, когда ты на звонки не отвечал!
Сглазила, - чертыхнулся Женька, - потому, что связь прервалась в ту же секунду. - Меня увести могут! – крикнул он в замолчавшую трубку.

Рыбаков появился перед компанией загадочный и скромно спросил, где ему можно разместиться. Женщины наперебой стали предлагать ему место, но он, конечно, сел рядом с Марковной. Только теперь Рыбаков заметил, что на столе стоял его знаменитый набор рюмок, который он называл «серебряное копытце». Некоторые женщины пили водку в чистом виде, другие добавляли в рюмки красный, скорее всего клюквенный сироп, не подозревая, что за этим оригинальным питейным набором семейная история.

* * *

Екатерина Семёновна, Женькина матушка как все женщины её поколения любила хрусталь, который нынче был не в моде. Огромный, широкий и почти до потолка сервант в московской квартире был забит хрусталём и фарфором. Для каждого алкогольного и неалкогольного напитка была своя хрустальная ёмкость. Для коньяка пузатые приземистые бокалы с широким дном и золотой полоской, стройные бокалы для вина, взрывающиеся разноцветными искрами при попадании на них света, бокалы флютэ для шампанского, кружки для крюшона, стаканы для прохладительных напитков и так далее. Всё это звенело своим неповторимым хрустальным звоном, когда перед тем, как выпить люди чокались ими. Фарфора было не меньше. Чайные сервизы дулёвского фарфорового завода и ЛФЗ, два кофейных сервиза немецкий и чешский, а ещё огромный столовый сервиз на двенадцать персон, стоящий на нижней полке серванта, всё это сверкало, искрилось и завораживало людей, впервые побывавших в этой квартире. Посуда была доминантой комнаты и гордостью хозяйки. Здесь же, среди таких необходимых в жизни тарелочек, кофейных и чайных чашек, салатников и вазочек в бесчисленном количестве стояли статуэтки. Это были и герои Пушкинских сказок, и собаки разных пород, и персонажи басен Крылова, и целая толпа балерин. Чего только не было! Матушка обожала всю эту красоту и радовала и своих домашних, и гостей великолепной сервировкой стола, дополненной благородным сиянием столового серебра и мельхиора.

Отец спокойно относился к увлечению жены, не мешал приобретать ей всё новые безделушки и посуду. Среди всего этого великолепия у Александра Александровича были любимые хрустальные рюмки, которые почему-то назывались «монашками». Они были небольшими, объёмом всего 75 грамм. Название своё имели, видимо, из-за стройности, которая должна быть у монахинь и великолепной алмазной огранки, как признак монашеской добродетели. Отец из всего спиртного предпочитал водку, и эти рюмки были самыми удобными, и потому более востребованные в доме. Отец выпивал каждый день перед обедом, но позволял себе только две рюмочки. Александр Александрович был человеком чрезвычайно общительным. Друзей было много, и отец как представитель старшего поколения принимал их дома, а не в ресторане или кафе по современной моде. Рыбаков-старший доставал из серванта любимые рюмки и как гостеприимный хозяин охотно угощал друзей. Бывало, что рюмки роняли со стола и они, конечно, разбивались. Самое удивительное было в том, что страдал не сам сосуд, а отскакивала от ножки круглая подставка и разлеталась вдребезги. Несмотря на свою любовь к красивым вещам вообще, а не только к посуде, Екатерина Семёновна никогда не делала трагедии из-за разбитой тарелки даже из дорогого сервиза или когда Саша с хмельными друзьями ронял «монашку». Она сожалела, конечно, об утрате, но виду не показывала, а саму рюмочку не выбрасывала, как и другую разбитую посуду. Говорили, что это плохая примета, но Екатерина Семёновна не могла расстаться с любимой вещью, даже разбитой. Появлялось новое развлечение ходить по магазинам и искать замену. Несколько монашек ей удалось купить в комиссионке, а с фарфором было сложнее. Все черепки матушка складывала в большую коробку и прятала на антресолях потому, что муж и сын, считали всё это хламом, который подлежал немедленной утилизации. Подруга Екатерины Семёновны, которая несколько лет жила в Японии (муж был дипломатическим работником) рассказала, что японцы тоже никогда не выбрасывают битую посуду, а склеивают её. В клей добавляют порошковое серебро или даже золото, и эти склеенные черепки выглядят необычно и очень красиво. У этого метода даже название есть, правда трудно произносимое – кинцуги. В гостях у подруги, матушка посмотрела несколько альбомов о японской культуре, увидела эту склеенную золотом посуду и стала мечтать, что когда-нибудь тоже займётся этим кинцуги, однако мечты оставались мечтами, и руки до этого занятия всё не доходили. А вот Саша нашёл способ воскресить свои любимые разбитые «монашки».

Когда Александр Александрович обживал место для сына в посёлке и строил дом, он купил обанкротившийся лесопильный цех и стал искать работников. Требовались столяры и плотники, слесарь, бухгалтер, и инженер. С каждым претендентом на соответствующую должность он беседовал лично, и вот токарь высшего разряда, который большую половину жизни провёл «за колючкой», как он сам выразился, хвастаясь о своих достижениях в профессии рассказал, что в зоне своему начальнику он починил любимую рюмку, соорудив металлическую подставку вместо разбитой стеклянной.

Надо же, прямо Левша местный, - восхитился Александр Александрович. – Только не блоху, а стеклянную рюмку подковал!

При следующем посещении сына, Рыбаков-старший привёз с собой в посёлок шесть разбитых рюмок и показал мастеру. Тот пообещал помочь. Выточил на станке стальную нижнюю часть ножки с углублением и круглое основание. Стройную стеклянную ногу рюмки слегка заточил и приклеил к изготовленной металлической ножке с новым основанием. Получилась сверкающая хрустальными гранями рюмка со сверкающей металлической ножкой и подставкой. Когда все шесть рюмок были готовы, отец принёс их домой. Женька был в восторге и сразу дал этому набору рюмок название из любимой детской сказки - «Серебряное копытце». Маме отправили фото нового сервиза. Упоминание П. Бажова, маминого земляка растрогало её. Екатерина Семёновна родилась на Урале, до замужества жила там, и всё, что было связано с Родиной отзывалось в её сердце, а П. Бажов и его творчество были для матушки «иконой». Она была рада, что её «хрустальный лом» пригодился сыну.

* * *

Угнездившись за столом, Женька азартно пододвинул к себе блюдо с голубцами, положил на свою тарелку два и разлил по любимым рюмкам (бывшим «монашкам») водку. Марковна с готовностью добавила на его тарелку несколько горячих картошин и предложила традиционный тост за здоровье всех присутствующих. Выпили. Женька с удовольствием уплетал закуску, которая сегодня показалась необыкновенно вкусной и одновременно оглядывал новую компанию. Женщины, которые сидели за столом, (как вскоре выяснил Рыбаков) были давно знакомы, а подружились во время подготовки к мужскому празднику в посёлке. Здесь присутствовала и библиотекарь Анна и «набитая дура» бухгалтер Муза, все ровесницы Альбины и ещё одна незнакомая молодая женщина, которую Женьке представили как Валентину с фамилией Гончарова. Она была учительницей начальных классов и как попала в компанию таких взрослых женщин было непонятно. После первой дозы, на Женьку вдруг накатила хмельная волна и, несмотря на пинки Марковны под столом, он стал смотреть на Валентину своим фирменным туманным взором.

Вы Гончарова? – спросил он задумчиво, обращаясь к женщине, залившейся румянцем. – Когда Александр Сергеевич Пушкин впервые увидел свою будущую жену Наталью Гончарову на балу, он воскликнул: Я поражён, я – очарован, а в общем я огончарован! За прекрасных дам! – добавил он и опрокинул очередную рюмку водки.

Валентина покраснела ещё больше и виновато опустила глаза. Женщины засмеялись, а встревоженная Марковна, встав из-за стола сказала, обращаясь к Рыбакову:

Ну, ты, Пушкин, слушай сюда! – и, чтобы расставить все точки над «И» поведала, что Валентину взяла под своё крыло присутствующая здесь Анна, когда девушка только появилась в посёлке после окончания педагогического института. Молодая учительница часто приводила своих учеников в поселковую библиотеку, даже уроки там проводила. Библиотекарь Анна, целый месяц приглядывалась к скромной и миловидной учительнице и наконец решила взять над ней шефство, планируя в будущем сосватать за неё своего сына – шофёра местной администрации. Окончательно такое решение Анна приняла после того, как на одном из уроков молодая учительница пролила бальзам на душу библиотекарши, объявив своим ученикам, что библиотека – для ума аптека.
Подходит, - решила для себя заботливая мать, которая в посёлке слыла образованной женщиной. Сыну давно пора было жениться, а невест подходящих не было. Молодёжь уезжала в город на учёбу или вообще на постоянное проживание. Анна стала везде брать с собой Валю, даже домой приглашала, и по всему было видно, что сын, который, конечно, догадывался о планах матери, был не против этого.
К сожалению, - печально продолжил Рыбаков, - когда вы выйдете замуж, вы потеряете эту знаменитую фамилию и станете или Морозовой, или Поповой, - ухмыльнулся Женька.
Морозовой, - торопливо уточнила библиотекарь Анна.

За те несколько лет, которые Рыбаков провёл в посёлке, он уяснил, что фамилии коренных жителей не отличались разнообразием. Посёлок был основан русскими людьми вокруг образовавшегося ещё до ВОВ леспромхоза и зоны строгого режима. Сюда и потянулись жители деревень Морозовы и Поповы. Эти места освятил своим присутствием и молитвами святитель Стефан Пермский. Он крестил язычников-зырян, поэтому появились на этой древней земле священники, попы, как их все называли, а вместе с ними и фамилия Поповы. А уж Морозовых полно всегда было, а как ещё величать людей, когда в местности, где они живут, морозы и снег восемь месяцев году! С именами ещё интересней. Кроме обычных Сергеев и Владимиров, а также Степанов, было полно Генрихов, Фридрихов и Феликсов, как отголосок тех тревожных времён, когда в тридцатые годы в этот суровый край ссылали советских немцев, заподозренных в симпатиях к германским немцам, то есть к фашистам. Ссыльных было немного, но их заграничные имена очень нравились местным жителям. Вот и сын зырянки Анны имел имя – Эдуард.

У Рыбакова в кармане зазвонил телефон и он, извинившись ушёл в комнату, чтобы поговорить с НТВ. Связь, как всегда, была отвратительной. Женька тихо посылал проклятья в адрес предприятия, которое ещё два года назад обязалось построить специальную вышку, недалеко от посёлка, после чего связь будет отличная.

Как в Москве будет, - совсем недавно божился в передаче республиканского телевидения плешивый толстый мужик, похожий на Плохиша.

Рыбаков попытался позвонить Тане на домашний телефон, но она не ответила, видимо, её не было дома. По мобильнику поговорить так и не удалось, а это кваканье и шипение в трубке только добавило тревоги в общение Тани и Евгения, и Рыбаков, пожелав Плохишу небесную кару, вернулся на кухню.

Вот анчутка–то и кружил меня по болоту, - повествовала компании бухгалтер Муза. – Вот уж натерпелась я тогда…

Эту историю, как Муза прошлой осенью заблудилась на болоте, поросшем редким леском, все присутствующие слышали неоднократно и понимали, что анчутка, то есть болотный дух, который мог запросто утопить, был тут ни при чём. На это дальнее болото за клюквой привёз женщин на своём УАЗе заведующий местной столовой Пётр Петрович и строго предупредил всех, чтобы никто не отрывался от коллектива. Когда женщины стали углубляться в лес, Муза вышла на поляну, сплошь усыпанную крупными и спелыми ягодами. Чтобы не делиться ни с кем своей добычей, она перестала отзываться на голоса попутчиков. Увлеклась, насобирала целое ведро отборных ягод, а когда поняла, что заблудилась, перепугалась и заметалась по болоту удаляясь всё дальше от места, где были подруги. Пришлось Петровичу пойти разыскивать женщину, «намотать» несколько километров, а когда обнаружил её, всю обратную дорогу матерился, а из цензурного повторял только: «эх ты, Маланья, голова баранья…» Марковна после этого случая наградила бухгалтера титулом «набитая дура».

* * *

Женька был в ударе, предлагал тосты один красноречивее другого, опьянел и ловил на себе укоризненные взгляды Марковны.

Девочки, - начал произносить он очередной тост. – Великий русский писатель Антон Павлович Чехов в письмах друзьям говорил: пить водку вредно, но не пить скучно. Долой скуку, - добавил он к словам великого писателя и опрокинул очередную рюмку.
Ура! –громко сказала Марковна и пнула Рыбакова под столом.

Женщины тоже захмелели, развеселились, их потянуло на песни, без которых не обходилось ни одно застолье в посёлке. Начали с бодрого «Запрягайте хлопцы коней», потом перешли к «Что стоишь, качаясь тонкая рябина». Под печальные звуки песни голова Рыбакова стала клониться к пустой тарелке, и он, повинуясь грозному взгляду Альбины, потихоньку ушёл в комнату. Здесь с размаху повалился на диван и мгновенно уснул.

* * *

Рано утром, открыв глаза, Женька увидел перед собой знакомые кудряшки и почувствовал прикосновение к своему лицу холодной Таниной руки.

Ну, прям ирония судьбы и Надя с веником передо мной, - промямлил Рыбаков, вспоминая кадры фильма «С лёгким паром», но потом резко вскочил с дивана, ударив Татьяну головой по лбу. – Фингал будет, точняк, - с ужасом подумал он, а Таня, схватившись за голову выбежала из комнаты. Женька бросился за ней, обнял, умолял о прощении, потом достал из морозильной камеры замороженный кусок мяса, сунул его в целлофановый пакет и приложил к травмированному лбу.
Ты как здесь оказалась? – спросил он, разглядывая подругу.
На первом автобусе примчалась, - побоялась, что жениха моего твои подружки захороводят. У тебя даже дверь была не заперта. Доступ к телу был свободный, - сердито говорила женщина, прижимая замороженное мясо к голове.

Женька осматривал кухню, где не осталось даже следов вчерашнего «разгуляя» с песнями, правда без плясок. Мебель была возвращена на свои места, посуда помыта и убрана в шкаф. Рыбаков не мог поверить, что видит Татьяну, казалось, что это сон. Машинально, как робот сходил умылся, ответил на звонок Марковны, которая поинтересовалась жив ли хозяин и принялся варить кофе. Рыбаков почему-то чувствовал себя виноватым перед Таней и не только из-за удара по голове. Когда кофе был готов, Женька усадил её в комнате на диван и на деревянной разделочной доске как на подносе принёс турку, чашки и несколько конфет, оставшихся после вчерашнего пира.

Танечка, - со слезой в голосе обратился Женька к Татьяне. – Давай, наконец-то поженимся. Надо мной уже все потешаются, что я бабу не могу уломать. Мих Мих даже смеётся!
Вот я и приехала ни свет ни заря, чтобы сказать «да», - грустно сказала она. Женька обнял её и засмеялся.
Ну и что здесь смешного? – удивилась Таня.
Оказывается, чтобы получить это долгожданное «Да», нужно было просто дать тебе по лбу! – смеясь, ответил он.