Михаил Михайлович ночью не спал, и сейчас, когда нужно было встать и сходить в туалет, чтобы в баночку собрать мочу на анализ, чувствовал себя униженным, уставшим и несчастным. Почему-то именно здесь, в больнице он, пожалуй, впервые почувствовал свою дряхлость и немощь. Конечно, он старый человек и становиться немощным в таком почтенном возрасте это, наверное, нормально. Однако, старость у него не первый день, восемь десятков уже за плечами, а дряхлость стала одолевать только сейчас. Инфаркт миокарда (будь он неладен), несомненно, сыграл свою роль в этих ощущениях, но главное по мнению Михаила Михайловича (такой вывод он сделал после длительных раздумий) было в том, что появилось время для того, чтобы анализировать во всех подробностях своё душевное, да и физическое состояние. Лечащий врач, молодая красивая женщина Ирина Валентиновна была со своим пациентом предельно вежлива и внимательна. Однако, не умаляя высоких человеческих и профессиональных качеств своего доктора, старик понимал, что большая часть этого внимания, была обязана бешеной энергии Рыбакова, который никому в отделении не давал расслабиться, особенно Ирине Валентиновне. Постоянно звонил в «терапию», справлялся о состоянии своего сотрудника, подчёркивал, что этот работник заслуженный и незаменимый. «Хозяин» часто приезжал в больницу, требовал от докторов отчёт о лечении своего бухгалтера. Иногда он являлся с группой поддержки, то есть с заведующим хирургическим отделением Борисом - мужем Натальи Николаевны.
В своей индивидуальной палате, которую также ему выхлопотал Евгений Александрович, бухгалтер чувствовал себя одиноким несмотря на то, что часто звонили и приходили с передачами односельчане, оказавшиеся в городе по своим делам, оставляли записки с вопросами о самочувствии и пожеланиями скорейшего выздоровления, но в палату к Михаилу Михайловичу никого не пускали. Жена, на время госпитализации мужа перебралась в город, жила у внучки, и навещала мужа каждый день. Жену к нему стали пропускать после того, как больного перевели из реанимации. Назвать палату, в которой находился бухгалтер, обычной, тоже было неверно. В ней был телевизор, небольшой холодильник и микроволновка. Всё это приобрёл за свой счёт «хозяин» - Рыбаков, и обещал оставить всю эту «роскошь» на баланс отделения после выписки Михаила Михайловича. Вставать, ходить по палате старику уже разрешалось, но куда деть время свободное между капельницами, обследованиями и процедурами он не знал. При очередном посещении больницы Рыбаков передал целую пачку кроссвордов, и Михаил Михайлович принялся азартно их решать. Однако, большинство этих головоломок было примитивными, и быстро были разгаданы. Потешив своё самолюбие пару дней, Мих Мих опять загрустил. Читать не хотелось из-за очков, жена принесла ему не те, что требовались для чтения, а нужные остались в посёлке. По телевизору, как и дома, смотрел только политические передачи и новости, но и они стали надоедать. От безделья старик стал вспоминать прожитую жизнь, но память почему-то воскрешала только те эпизоды, за которые до сих пор ему было стыдно. В голову лезли мысли о том, что, когда он умрёт за всё это ему придётся ответить перед Богом. Эти грехи он исповедал в церкви, куда его однажды привела супруга, когда они были в городе в гостях у внучки, а совесть всё равно мучила.
Чтобы избавиться от хандры, старик нашёл и слушал на смартфоне «Музыкальные иллюстрации к повести А. С. Пушкина «Метель». Нежный вальс и романс успокаивали, а марш, под который в фильме маршировала русская кавалерия, внушал оптимизм. Своего любимого композитора Георгия Свиридова, который и написал музыку к фильму «Метель», старик ценил не только за эти музыкальные произведения, которые проникали прямо в душу, но и за его мировоззрение. Много лет назад по совету своего приятеля старик купил пластинку с этими мелодиями, которые впервые услышал в кинофильме, стал часто крутить её на радиоле и постепенно заинтересовался жизнью этого великого композитора и человека. Однако сведений о нём было мало. Кто-то на работе сказал, что Георгий Свиридов не в милости у нынешней власти.
- А кто у неё в милости-то, у нынешней власти, у этого ЕБэНа. – рассуждал Мих Мих. - Одни воры и подонки.
Он остро переживал развал любимой страны, своего родного леспромхоза, безработицу и обнищание жителей посёлка. Прав был обер-прокурор Российской империи и член священного синода Константин Петрович Победоносцев, консерватор и по своим взглядам родственный Михаилу Михайловичу человек, когда вопрошал в начале 20 века: «Кто ноне не подлец?» Да и в начале XXI века можно было задать этот риторический вопрос. Подлецов развелось - пруд пруди. Да их всегда было полно, просто таились, а теперь их время - повылезали, - с горечью думал Михаил Михайлович.
Семья бухгалтера пережила страшные девяностые годы только благодаря собственному огороду и тому, что и он и жена накануне этих событий стали пенсионерами, исправно получали северную пенсию, которую Бориска (как презрительно называли тогдашнего президента страны большинство граждан), не решался задерживать, надеясь таким образом привлечь на свою сторону пожилых людей, как наиболее политически активную часть общества и их голоса на выборах.
Однажды Михаил Михайлович прочитал в интервью с Г. В. Свиридовым слова, которые его тронули: «Совесть – вот что Россия принесла в мировое сознание». Вот именно, совесть, которой были лишены правительства западных стран, поэтому, не моргнув глазом обманули наших дураков-президентов: и Горбача, и Ельцина, а когда СССР рухнул, выдали этот обман и подлость за свою победу, - вспоминал бухгалтер. – Да, пожалуй, только русские люди обладают этой редкой в настоящее время человеческой категорией – совестью. - Хотя, - с горечью признавался он себе, - и среди нашего народа бессовестных развелось… Совесть, она такая, без зубов, а загрызёт, вот и стали люди её игнорировать.
А старика она грызла.
Мих Мих не мог забыть, когда он вместе с женой уговорил дочь сделать аборт и не рожать второго ребёнка, пока не закончит институт. Они не были одиноки в своих пожеланиях, то же советовали и подруги дочери, и родители мужа. Второго сына она потом родила, но воспоминание о том ребёночке, которого так безжалостно приговорили к смерти большинством голосов, не давало Мих Миху спокойно жить. Супругу тоже это мучило:
- Разбитого, пролитого да прожитого не воротишь, - горестно вздыхала она.
Постепенно времена изменились, пришёл новый президент и кое-что стало меняться в лучшую сторону, но многое дорогое и уникальное, оставшееся от великой державы похоронили окончательно. В этом Михаил Михайлович видел двойственность нынешней власти и в этом была опасность и для государства, и для народа. Как веяние новых времён в посёлке появился энергичный человек, москвич, который у местных властей купил всё, что осталось от леспромхоза, и запустил лесопильный цех. Нанял работников, то есть дал людям средства к существованию. Зарплаты были небольшими, но это было лучше, чем ничего, да и в перспективе по мере укрепления предприятия планировалось увеличение жалованья. Этот человек был А. А. Рыбаков. Через бывших сотрудников леспромхоза Александр Александрович вышел на бухгалтера и предложил сотрудничество. Несмотря на почтенный возраст Михаилу Михайловичу с его энергией и умом тошно было сидеть у телевизора да заниматься огородом, и он согласился на предложенную должность. Работа была знакомой, недалеко от дома и в подчинении у бухгалтера будет всего два человека, пока. Несмотря на разницу в возрасте почти десять лет, (бухгалтер был старше), мужчины подружились. Большую роль в этом союзе двух пенсионеров сыграли общие взгляды. Так же, как и Михаил Михайлович, полковник инженерных войск в отставке был консерватором. Так же как Мих Мих, он не мог смирится с развалом Советского Союза, винил во всём предателей, которые проникли на самый верх руководства государством. Оба старика были уверены, что все эти западные штучки: либерализм, плюрализм, парламентаризм и прочая ерунда неприемлемы для России, называется ли она Российской Империей, СССР или Российской Федерацией. Только единоначалие может удерживать такую страну как наша. Недаром говорят, что все страны живут по законам, а Россия по пословицам и поговоркам. Как позже уточнил Александр Александрович, это слова русского императора Александра II. Шутка, конечно, но очень похоже на правду. А может и не шутка, ведь поговорки и пословицы это - народная мудрость, многовековой коллективный разум.
Ещё одной точкой сближения стало отношение к К. П. Победоносцеву, который в молодости был либералом, а достигнув почтенного возраста стал придерживаться строго консервативных взглядов. Как утверждал Александр Александрович, этот человек даже уберёг русское самодержавие от уничтожения. К. П. Победоносцев был уверен, что миром правит зло, и это тоже было похоже на правду. Много общего, а не только любовь к исторической литературе, вообще к истории и историческим личностям, было у Михаила Михайловича с полковником, и он согласился на предложение Рыбакова-старшего работать на предприятии сына.
* * *
Сын - Евгений Рыбаков, был хорошим инженером, умным, воспитанным молодым человеком с большим жизненным опытом за плечами. Этот опыт работы на деревообрабатывающем производстве и опыт общения с людьми разных категорий от интеллигенции до закоренелых зэков он приобрёл в зоне, из которой недавно освободился. Это обстоятельство, которое у многих вызывало оторопь, для бухгалтера являлось сильным аргументом в пользу руководителя, в чём он и убедился, ближе познакомившись со своим «хозяином». У Михаила Михайловича, фронтовика, обладателя нескольких боевых наград, тоже был за плечами лагерный опыт, и он хорошо знал, что умный человек из любых обстоятельств, которые ему приготовила жизнь, какими бы горькими они не были, всегда извлечёт пользу. Михаилу Михайловичу пришлось недолго побывать в немецком плену и хуже этого в его жизни ничего не было. Бежав из плена, он продолжал воевать и каким-то образом не попал в поле зрения СМЕРШ, а после войны вдруг спохватились, начались допросы, последовал арест. Пришлось «сидеть» уже в нашем лагере на Севере, тоже ничего хорошего. Правда быстро разобрались, освободили, сказали, что ошиблись, бывает. После лагеря остался жить на Севере в посёлке потому, что родственников после немецкой оккупации на родине не осталось. Михаил Михайлович всегда имел склонность к точным наукам, в частности к математике, имел в своём багаже бухгалтерские курсы и всю жизнь проработал бухгалтером в леспромхозе, даже до главного бухгалтера дослужился.
* * *
Высокий, спортивный и всегда аккуратно одетый Евгений Александрович Рыбаков был похож на картинку из иностранного журнала и это, по мнению бухгалтера, было его минусом. Михаилу Михайловичу больше нравился внешний вид инженера Сергея Петровича, который не очень отличался от средне-статистического молодого жителя посёлка, только был более опрятно и добротно одет. Мих Мих заметил, что, глядя на хозяина другие работники, особенно конторские, стали подражать Рыбакову, а «хозяин» в свою очередь перестал быть излишне щепетильным к своему внешнему виду. Он понял, что дублёнка, румынские короткие сапоги, пыжиковая шапка и кожаные щегольские перчатки для здешних суровых условий не подходят. Пришлось поменять образ. С помощью Марковны, и Сергея Петровича были приобретены полушубок, унты и огромная лисья шапка. То есть произошло смешение столичного и сельского, что привело к сближению и во взаимоотношениях сотрудников. Короче сформировался неплохой коллектив, в котором самым старшим, даже старейшим был бухгалтер. Михаилу Михайловичу нравилось в хозяине его простота в общении с работниками, умеренная строгость по отношению к ним и работоспособность. Никогда Евгений, а именно так обращался к «хозяину» бухгалтер, когда они были наедине, не позволял себе матерной брани и хамских выпадов ко всем без исключения работникам. Это было удивительно потому, что все знали, что Рыбаков провёл три года в зоне. Оценив острый ум, юмор молодого «хозяина» и другие его положительные качества Михаил Михайлович проникся уважением к нему и даже подумывал познакомить с ним свою внучку, которая после окончания пединститута учительствовала в городе. Была, конечно, разница в возрасте, но это почему-то Михаила Михайловича не смущало. Деда раздражал ухажёр внучки, её одногодок - невысокий, щуплый очкарик. Бабушку жених внучки устраивал. По её словам, (а она была больше погружена в личную жизнь внуков), паренёк был умным и добрым. Бухгалтер обдумывал план, по которому он познакомит молодых людей, но по посёлку пронёсся слух, что «хозяином» заинтересовалась Верка Виноградова и, согласно сведениям поселковых сплетниц, хозяин клюнул на эту местную знаменитость. Мих Мих даже своего приятеля Рыбакова–старшего, который в это время гостил у сына, предупредил (правда коротко и по телефону) об опасности такой связи. Чем всё закончилось, бухгалтер не узнал, а через некоторое время Сергей–инженер сообщил, что у Евгения Александровича появилась зазноба в городе и он, Серёга, этот выбор хозяина одобряет. Вскоре очкарик сделал внучке предложение, сыграли свадьбу и через год Мих Мих стал прадедом.
Все эти размышления и воспоминания крутились в седой голове бухгалтера перед обходом врача. А голова его была такая же белая как у снеговика, которого зимой без устали лепила перед окнами его дома кропотливая детвора. Доктор задерживалась, а размышления, и воспоминания продолжались.
Михаил Михайлович думал о том, что всё меньше оставалось друзей на этом свете, и всё больше увеличивался скорбный список тех, которые ушли навсегда. Михаил Михайлович вздохнул и потрогал карман на клетчатой байковой рубашке. Здесь лежала картонка, аккуратно вырезанная стариком из коробочки от глицина, лекарства, которое было выписано давным–давно ему или жене, он точно не помнил. От какого недуга было это средство старик тоже не помнил, и срок годности его давно закончился, а коробочка пригодилась, крепкая такая. Михаил Михайлович вспомнил, как, полгода назад, аккуратно расстриг её, боковые детали выбросил, а на белой и широкой стороне написал стихи, которые случайно обнаружил в «Литературной газете». Эту газету постоянно покупал и читал «очкарик» - преподаватель литературы. Дочь и внучка учили детей математике (в деда пошли, с гордостью думал старик), а этот, видишь, литературу преподавал. Статья большущая на целый газетный разворот и была посвящена В. Жуковскому, поэту и переводчику девятнадцатого века. Кое–что, конечно, вспоминалось из школьной программы об этой знаменитости. В далёкие школьные годы Михаила Михайловича многие преподаватели были из «бывших», как их тогда называли, предметы свои знали досконально и требовали от учеников того же. Произведения забытых ныне К. Батюшкова, Н. Карамзина, С. Аксакова того же Жуковского и других русских писателей-классиков изучали в школьные годы Михаила Михайловича весьма подробно, но в памяти часто оставалось то, что знать было и не обязательно. В голове застряло, что поэт - сын тульского помещика, а рождён был крепостной женщиной, турчанкой. Жена помещика приняла незаконнорождённого мальчика в свою семью и воспитала как родного сына.
- Вот, ведь какие благородные женщины были на Руси, - не переставал восхищаться ей Михаил Михайлович, когда уже стал взрослым. Во время учёбы дочери, имя В. Жуковского, родоначальника русского романтизма в поэзии звучало редко, а уж внучка небось, и вовсе не знала, кто это такой, зато опусы клеветника Солженицына изучали в школе во всех деталях.
- И вот, гляди-ко, статью, посвящённой какой-то дате В. Жуковского напечатали, - удивился старик, но читать её не хотелось, уж больно большая. Зацепили стихи, помещённые здесь же:
О милых спутниках, которые наш свет
Своим сопутствием для нас животворили,
Не говори с тоской: их нет;
Но с благодарностию: были.
- Слава Богу, что были друзья, спутники, которые украшали, животворили как сказано в стихотворении мою жизнь, и надо благодарить за это, - вздыхал старик. Вот тогда и пришла в голову идея записать это стихотворение, посвящённое ушедшим друзьям на картонке от глицина и носить в кармане домашней рубашки около сердца. Несколько раз рубаха попадала в стирку вместе со стихами. Мих Мих ругал жену, что не проверяет карманы перед тем, как сунуть рубаху в стиральную машинку, после чего приходилось искать новую картонку. Хорошо, что всяких лекарств в доме было полно, супруга обожала лечиться. Снова переписывал стихи и слово – «Были» писал теперь с большой буквы. Да, много было друзей! Всех помнил Михаил Михайлович!
* * *
Наконец, пришла в палату Ирина Валентиновна, намекнула, что на этой неделе, если всё пойдёт нормально, штатно, как говорят по телевизору, Михаила Михайловича выпишут. Это будет скорее всего в субботу, так как Рыбаков сможет транспортировать своего сотрудника только в этот выходной день. Накануне, в пятницу, Сергей Петрович приедет в город за женой Мих Миха, которая должна будет подготовиться к приезду мужа. Её не было дома в течение всех трёх недель, пока супруг находился на лечении.
Эти несколько дней до выписки бухгалтер посвятил тому, чтобы написать список всех друзей и родственников, которых уже нет на этом свете. Побывав совсем рядом со смертью во время острой фазы инфаркта миокарда, Михаил Михайлович стал чаще думать о ней, о смерти. Нет он не боялся, все друзья уже там и до него очередь скоро дойдёт. Его мучила мысль о том, что сказано в полюбившемся стихотворении, о благодарности, которую он испытывал к этим людям, и каким образом он её, благодарность, проявит? Как он может отблагодарить их всех? А неблагодарным он не был никогда. Зачем писал эти списки он не понимал сам, но то, что обязан это сделать, он знал точно. Имена друзей детства и юности, с которыми учился в школе, играл в футбол, а потом был призван в РККА. Потом война, фронтовые друзья ближе которых, наверное, были только родители. В лагере добрые люди помогли перенести все тяготы неволи. О них Михаил Михайлович вспоминал с особой благодарностью. Родственники, погибшие на фронте и умершие во время оккупации. О их судьбах ничего не было известно, хотя попытки хоть что-то узнать, Михаил Михайлович предпринимал неоднократно. В списке были и ныне покойные односельчане, с которыми работал в леспромхозе, ходил на рыбалку и охоту и в которых был уверен, как в самом себе. Знал, что, если выйдет на них медведь, не струсят и не бросят разбираться с косолапым один на один. Тайга кругом, а медведь или росомаха совсем не редкость в этих местах. О волках и вовсе нечего говорить. Эка невидаль! Всех вспомнил и имена всех написал. Список получился солидным и через несколько дней раздумий он принял решение посоветоваться по этому вопросу в церкви. Попы всё про них, про покойников, знают.
* * *
Настала суббота и к Михаилу Михайловичу последний раз зашла красавица Ирина Валентиновна. Она подробно рассказала пациенту о том, какие лекарственные препараты он должен принимать ежедневно, вручила ему рецепты на эти лекарства. Долго говорила о том, как старик должен вести себя в домашних условиях, и как не должен. Что должен есть, пить, сколько спать… Утомила! Выручил Евгений Александрович, который какими-то тайными путями пробрался в отделение несмотря на запрет. В отделении был, казалось, вечный карантин. Рыбаков явился с коробкой конфет, букетом цветов и обворожительной улыбкой. Коротко поздоровавшись с Михаилом Михайловичем, он стал рассыпаться в комплиментах в адрес смутившейся Ирины Валентиновны, вручил цветы и коробку, просил у неё прощение за, возможно, невзначай причинённые огорчения. Просил не держать на него зла, а потом принялся целовать доктору руку.
- Хоть бы свалил побыстрее, - думала молодой доктор, натужно улыбаясь Рыбакову. – Задолбал! Не приведи Господи ещё раз с тобой встретиться! – думала женщина, вспоминая сколько хлопот доставлял ей, да и всему отделению этот индюк со своей заботой о лучшем в мире бухгалтере.
Михаил Михайлович искренне поблагодарил доктора за труды в деле восстановления своего здоровья. Он был уже готов ехать домой. Женька осторожно взял старика под локоток, прихватил сумку с его вещами, и они направились к выходу. Потихоньку добрались до гардероба, а затем и до машины.
- Знаешь, Евгений, - сказал бухгалтер, когда машина тронулась, - а я ведь не думал, что выпишусь, думал помру… Видишь список, - достал он из сумки тетрадный листок, исписанный с двух сторон столбиками имён. – Это всё мои друзья и родственники, которые своим сопутствием меня животворили… - дрогнувшим голосом процитировал он стихи.
- Ого, - увидев лист бумаги со списком имён, отреагировал Рыбаков. – как говорил А. П. Чехов о себе, когда много писал: «Я по уши ушёл в чернильницу». И вы, Михаил Михайлович, тоже в чернильницу ушли, то есть в писанину? – спросил он.
– В церковь надо заехать… - тихо сказал старик. – Чего только в твоей башке нет, - после паузы продолжил он, убедившись, что машина, повернула в нужном направлении. – Откуда ты это всё знаешь, про Чехова и вообще…?
- Если бы «не сидел», столько бы не знал, - хохотнул Женька. - На свободе некогда много читать, работа, семья, - задумчиво сказал он. - В лагере у нас библиотека была странная. Сотрудники избавлялись от ненужной в доме литературы и всё несли в зону. Поэтому в нашей библиотеке было полно книг по философии, по истории, вплоть до школьных учебников, научные книги, много было произведений о писателях, и о советских, и о русских классиках. Поэзии было навалом. Детективов и романов не было, поэтому библиотеку никто кроме меня и моего друга не посещал. Один офицер много лет выписывал толстые журналы, а в конце каждого года приносил их в зону. А я на книгу о Чехове наткнулся и прочитал. Она больше для филологов была предназначена. Много интересного узнал. Кстати, зачем писатель поехал на Сахалин никто так и не понял, да и сам Антон Павлович этого объяснить не мог. Он там с каждым каторжником лично побеседовал, даже с Сонькой – Золотой Ручкой. Да, книга интересная, я и автора запомнил - Громов Михаил Петрович «Книга о Чехове». Замечательная библиотека была, вот там и нахватался «верхушек». Так о моих познаниях мама говорит, - вздохнул Женька.
- Да, действительно, нахватался, - подумал Михаил Михайлович, но озвучивать эту мысль не стал, вспомнив длинную статью о Жуковском, из которой он сам выхватил только стихотворение, то есть тоже «нахватался».
Подъехали к церкви. Рыбаков остался в машине, и принялся кому-то звонить, а Михаил Михайлович, благоговейно перекрестившись, зашёл в храм. Служба уже закончилась, и бухгалтер попросил женщину, которая мыла пол, проводить его к священнику. Молодой батюшка радушно встретил старика, усадил в кресло и внимательно выслушал. На вопрос о том, как можно отблагодарить всех умерших друзей и родственников, имена которых он вспоминал и выписывал на отдельный листок несколько дней, был ответ, что о них нужно ежедневно молиться дома, ставить свечи в храме, записки подавать. Узнав, что старик живёт в посёлке, предложил сейчас написать записки «об упокоении». Денег у Михаила Михайловича с собой не было. Пришлось выйти к машине и попросить взаймы у Рыбакова нужную сумму. Список очень большой и переписывать его на отдельные листочки заняло бы много времени, а старик уже устал. Решение созрело в голове у Рыбакова. Он попросил женщин, торговавших в церковной лавке, самим переписать все имена на отдельные бумажки по десять в каждую, как и требовалось. Женщины согласились помочь ради седин старика и очарованные Рыбаковым, который выложил на прилавок своё проверенное оружие – большую шоколадку «Алёнка», приготовленную для Татьяны. Бухгалтер точно знал, что написано у него 78 имён и эта цифра была моментально умножена в уме на стоимость каждой записки. Заплатили нужную сумму, купили толстые свечи и поставили их на канун.
* * *
Погрузились в машину и продолжили путь. Извинившись перед Михаилом Михайловичем, что ему на пару минут необходимо заехать в «одно место», Женька направил машину к Татьяниной общаге. По телефону они договорились, что Рыбаков подъедет к общежитию, а Таня должна выйти на крыльцо. На «мимолётное свидание». Целых три недели Рыбаков мотался между посёлком и городом. То время, которое он находился в больнице, пытаясь улучшить больничный быт Михаила Михайловича, контролировать его лечение и так далее, отчего он заработал нелюбовь (это если мягко сказать) лечащего врача Ирины Валентиновны, приходилось компенсировать в выходные дни и проводить их на производстве. С Татьяной за это время они почти не виделись, и он скучал. Когда Женька позвонил и сообщил, что подъезжает к общежитию, Татьяна примеряла искусно связанную Светой шаль. Павел и Света через некоторое время должны были поехать на юбилей матери Павла, и Света решила преподнести свекрови, доброй деревенской женщине – агроному, связанную собственными руками шаль. Шаль была роскошной, вишнёвого цвета, как в известном романсе, огромной, способной укрыть всю фигуру. Увидев шаль, Татьяна пришла в восторг и, подбежав к зеркалу, накинула её на себя. Тут раздался телефонный звонок. Одеваться было долго и она, уловив одобрительный взгляд подруги, выскочила на улицу в чём была: в домашних тапках и Светином платке. Таня стояла на крыльце, когда машина Рыбакова подъехала к общежитию. Женька кинулся к Тане осмотрел её фигуру, закутанную в красивую шаль, и замер в восхищении.
- Как тебе идёт эта шаль, - сказал он, обнимая женщину. – Что это?
- Это, - Таня хитро улыбнулась, - «сорти–де-баль», - выпалила она.
- Бредишь? – засмеялся Рыбаков, ещё крепче обнимая Татьяну. – Не пугай меня! Что это значит?
- Помнишь, как ты нас всех своим перляжем напрягал, - засмеялась Таня. - Этот ребус про мою шаль - твоё домашнее задание.
Михаил Михайлович, сидя в машине, наблюдал свидание влюблённых.
-Да, нравы сейчас другие, - вздохнул он. - Стоят, обнимаются, целуются при всём честном народе, - неодобрительно рассуждал он, глядя на своего «хозяина». – Во времена моей молодости и в милицию могли забрать за такой разврат, - ворчал он. – Эх, молодёжь! Да уж и не так они молоды, чтобы своё поведение не контролировать. Тьфу! – в сердцах плюнул Михаил Михайлович и отвернулся от влюблённой парочки.
Рыбаков, усаживаясь на своё водительское место в машине, сразу заметил изменившееся настроение старика и стал размышлять о том, что этому послужило. Бухгалтер молча смотрел в боковое окно и обиженно сопел.
- Михаил Михайлович, - обратился Женька к старику. – Может быть остановимся, в кафе зайдём, перекусим, отдохнём? Старик не ответил, молчал долго, а потом, когда уже выехали из города, нехотя обратился к Евгению:
- Ты вот, что, присматривай себе другого бухгалтера. Я уж, наверное, работать не смогу… Мне будут инвалидность оформлять.
- Я в курсе, - отозвался Рыбаков. – Мне Ирина Валентиновна перспективу обрисовала. Только где взять такого как вы? – повернулся Женька к старику. – Таких больше нет… Он увидел, как подобрело до этого сердитое лицо бухгалтера. Было видно, как приятно ему слышать эту неуклюжую похвалу и Рыбаков усилил натиск. Весь елей, который у него остался после того, как он рассыпал комплименты Татьяне и её образу, в котором она только что предстала перед ним, Рыбаков стал изливать на старика. А образ у Татьяны был примечательный: роскошная шаль, покрывшая голову и всю её фигуру, из-под которой торчали домашние треники и старые шлёпанцы. Восточная красавица! Шаганэ, ты моя Шаганэ, - вдруг стал декламировать Женька и бухгалтер удивлённо посмотрел на него.
- Я подумаю, кого бы тебе порекомендовать, но даже не знаю… Никого на примете не имею, - как-то виновато сказал бухгалтер. – Заявку подай в политех, там есть финансовое отделение, - кого-нибудь пришлют. А я помогу немного, пока ищешь, - бормотал старик и видел, что мысли хозяина далеко отсюда.
- Михаил Михайлович, - обратился к старику Рыбаков. – Вы не знаете, случайно, что означает в переводе с французского фраза «сорти-де-баль»? – задумчиво спросил он, а сам думал о том, что это расстояние семьдесят километров до посёлка он ненавидит всеми фибрами своей души. Что это за жизнь! Кончать надо с этим, что-то решать, чтобы жить в одном доме с любимой.
- Тоже мне – загадка, - возмутился бухгалтер. -Делать мне нечего, только дурацкие слова, да ещё французские разгадывать. Ты лучше мне скажи, чего ты не женишься? Почему твоя женщина в общежитии живёт? Верю, хорошая квартирка у неё, мне Сергей рассказывал, но всё равно – это общага! - почти крикнул Михаил Михайлович.
- Ну, старик разошёлся, а всё инвалидом прикидывался, на покой собирался, - улыбнулся Женька. Зазвонил телефон. Это была Татьяна. - Легка на помине, - подумал он и ответил.
- Не мучайся над моей загадкой, ответ ты всё равно нигде не найдёшь, - весело сказала Таня. - Сорти-де-баль – это название накидки, которую женщина накидывали на плечи, чтобы дойти из кареты до танцевального зала и не помять бальное платье, - смеясь трещала женщина. - Я сегодня прочитала о девушках девятнадцатого века, об этикете, которому они должны были следовать. Ужас! Слава Богу, что живу в двадцать первом веке. – Ты что молчишь? – вдруг испуганно спросила Татьяна.
- Танька, давай, наконец поженимся, я больше так не могу! – с каким-то надрывом сказал в трубку Рыбаков.