Завтра страстная суббота, и дел нужно будет переделать столько, что это вызывало у Тани волнение и приступы трусости. Всё, что было в мечтах: кулич собственного приготовления и творожная пасха и крашеные в тёмно-красный цвет яйца, нужно было приготовить в субботу, и затем всё освятить в храме в этот же день. Дел по горло, а времени в обрез! По местному радио оповестили, что накануне праздничного пасхального богослужения, весь субботний день с утра до семи часов вечера, на улице перед церковью будет происходить освящение приношений жителей города.
В пятницу Татьяна, как самая настоящая русская женщина, причём крестьянка, встала в пять часов утра и как учила её Наташа, поставила опару для теста в своей единственной большой кастрюле. Маленьких и средних было несколько, а условно большая - одна. Зачем Наташа советовала именно большую кастрюлю Таня поняла, вернувшись с работы. Она с ужасом обнаружила почти всю опару на кухонном полу. Раздевшись и оставив сумку, наполненную необходимыми для праздника продуктами в прихожей, Таня ринулась подбирать с пола опару и пихать её обратно в кастрюлю, проклиная тот день, когда ей пришла в голову мысль самой испечь кулич. Пол в пятницу был не очень чистым потому, что уборку квартиры она делала по субботам, если, конечно, не приходилось выезжать по вызову в больницу. Ругая себя за безалаберность, Таня затолкала всю опару в кастрюлю, из которой она сбежала, быстро переоделась, подтёрла пол и принялась колдовать над куличом, строго следуя всем рекомендациям Наташи, которые были записаны в блокноте. Когда все ингредиенты необходимые для получения первоклассного кулича были смешаны и соединены с опарой, Татьяна принялась месить тесто. Вспомнив о том, что это является самым главным в процессе приготовления, она добросовестно месила его до позднего вечера, пока не почувствовала боль в правом предплечье и правой кисти, на которые ложилась основная нагрузка. Всю получившуюся массу Татьяна поместила в две специальные предназначенные именно для куличей бумажные формы и с сознанием выполненного долга поставила их в духовку. Температура в духовке, время – всё под контролем. Смущало только то, что боли в правой руке становились всё отчётливее. За время, которое куличи пребывали в духовке, Татьяна позвонила Рыбакову. Он ответил сонным голосом и только тут женщина поняла, что скоро полночь. Несмотря на это, Женька обрадовался звонку, и они поговорили. За вечер он несколько раз звонил, но Татьяна коротко отвечала другу, что не может прервать процесс приготовления и перезвонит, когда освободится. И вот теперь можно поделиться всеми событиями прошедшего дня и планами на завтрашний. Было решено, что Женька приедет в город в воскресенье утром, чтобы не мешать Тане в её субботних предпраздничных хлопотах.
Через определённое время Татьяна достала из духовки куличи и ей стало грустно. Они лежали на противне как два кирпича, только круглые. Когда Татьяна оторвала от «кирпичей» бумажную оболочку формы, кушанье стало и вовсе неприглядным – приземистое и облезлое.
Боли в руке становились сильнее из-за чего долго не удавалось уснуть, несмотря на усталость. Спала плохо, проснулась очень поздно и ощутила неприятный запах, исходящий со стороны прихожей. Резкий запах распространялся от пакета, который она вчера забыла в прихожей. В пакете был творог, который Таня купила у бабушек, сидящих у гастронома и торгующих молочной продукцией якобы собственного производства. Злые языки утверждали, что этот творог готовился из государственного молока, купленного в молочном отделе гастронома. Татьяна покупала творог у старушек из жалости к ним. До позднего вечера, если позволяла погода, они сидели у магазина на маленьких раскладных стульчиках. Бабушки приходили торговать в конце рабочего дня, когда молодые жители северного города возвращались по домам с работы. Старики – это люди, приехавшие когда-то покорять Север, и которые при достижении пенсионного возраста, стремились возвратиться на родину. Северная пенсия позволяла достойно жить в любом уголке СССР, а экстремальные условия жизни недалеко от полярного круга хотелось поменять на что-нибудь более подходящее для пожилых людей. Стариков было мало в городе и, наверное, поэтому Татьяна относилась к ним с особым чувством. Творог, купленный у старушек, Тане казался гораздо вкуснее магазинного, а ласковая улыбка бабушки, протягивающей пакет со своим продуктом и её добрые напутствия, гасили негатив, который обычно накапливался на работе.
Татьяна достала из сумки целлофановый пакет с творогом, который был не очень хорошо закрыт и кислый запах сыворотки беспрепятственно распространялся по прихожей и проникал в кухню. Татьяна подняла сумку и почувствовала резкую боль в руке. Кое-как, практически одной левой рукой, она добавила в творог изюм, сахар, ванилин, всё тщательно перемешала, поместила его в специальную четырёхугольную формочку и поставила в холодильник. На столе стояла кастрюля с луковой шелухой, в которой она вчера сварила десяток яиц. Одно, конечно, лопнуло, а остальные были цвета бордо, так любимого Таней. Праздничная триада была готова и можно было идти в храм.
На дно хозяйственной сумки Таня положила большой и толстый рекламный журнал, несколько дней назад обнаруженный в своём сломанном почтовом ящике. На него поставила большое блюдо с творожной пасхой, вокруг которой разместила девять крашеных яиц. Одно из них, треснутое, с оранжевыми разводами на белке пришлось съесть на завтрак, запивая бочковым кофе. Долго размышляла брать ли в храм неказистый кулич, который был больше похож на приземистую ромовую бабу, которые продавали в небольшом кафе, расположенном в торцовом отделе гастронома, где когда-то произошла её первая встреча с Рыбаковым после его освобождения. На следующий день они вместе были в больнице на освящении храма во имя святого великомученика и исцелителя Пантелеймона, куда Рыбаков был приглашён как благотворитель. В этот же день, очень поздно Женька явился к ней с букетом белых роз, но она не открыла, струсила, хотя ещё тогда почувствовала, что между ними возникла невидимая связь, пока духовная. А потом завертелось… Вот какие ассоциации может навеять вид некрасивого кулича, похожего на ромовую бабу, которую Татьяна никогда не покупала в кафе и не пробовала, а только видела её на полке среди пирожных и булочек.
- Да, такой кулич брать не хочется, куплю по дороге какой-нибудь, - размышляла Таня.
Когда решение о том, что кулич брать с собой не стоит, созрело, Татьяна отважилась попробовать своё творение. Как ни странно, кулич оказался вкусным, но не воздушным каким должен был быть. Боль в руке по ходу сухожилий на кисти и предплечье усиливалась, кроме того, появился характерный скребущий звук при попытке сжать правую кисть в кулак. Пришлось принять обезболивающее средство. Натюрморт в сумке получился скучным, и Таня воткнула в вершину творожной пасхи алую, текстильную розу, оставшуюся с прошлогоднего Светлого Христова Воскресенья. Этой розой была украшена творожная пирамидка, подаренная бабушкой Надей.
- Неплохо, - констатировала Татьяна и отправилась в храм. По дороге она, как и планировала, зашла в гастроном и купила приглянувшийся ей кулич. Затем, проходя мимо хозяйственного магазина с интересным названием «Хозтоварищ», зашла в него и приобрела плетёную круглую и плоскую корзину с одной ручкой. Здесь же в магазине переложила в неё содержимое сумки. Корзину она взяла в левую руку, а в правую хозяйственную сумку. Журнал, который Татьяна положила на дно мягкой сумки, чтобы блюдо с пирамидкой и яйцами не опрокидывалось, был оставлен в хозяйственном магазине, и сумка стала совсем лёгкой, но держать её больной рукой всё равно было тяжело. Боли в руке становились сильнее, отвлекали от праздника, притупляли радость от предстоящего свидания с Женькой, и Татьяна решила зайти в травмпункт, который располагался на первом этаже обычной пятиэтажки недалеко от церкви.
С лучшим городским травматологом Вячеславом они учились на одном курсе в медицинском институте и одновременно были направлены в этот северный город, но Вячеслав приехал на место распределения только через два года. После окончания института он был устроен родителями в ординатуру в надежде на то, что после ещё двух лет обучения в культурной столице страны, сына покинет блажь уехать на Север. Однако «блажь» не унималась, и сын отправился на дикий (по мнению родителей) Север. Татьяне повезло, в травмпункте, который работал круглосуточно, сегодня дежурил её приятель.
Доктор–травматолог Вячеслав имел запоминающуюся внешность: яркие голубые глаза, которые ему достались от русского отца и чёрные кудрявые волосы от матери – еврейки. В студенческие годы в группе, в которой учился парень, решили, что победоносное имя Слава, которым называли всех парней с именем Вячеслав, этому патлатому чуваку не подходило. Поэтому ещё в институте его имя Вячеслав трансформировалось в короткое Вяча, вроде того, как прекрасное имя Виолетты в группе Татьяны превратилось сначала в Виолку, а затем и вовсе в Вилку. Вяча был длинным и тощим мужиком, с непокорной кудрявой шевелюрой, пронзительными синими глазами, сводивших с ума женщин, а завершали портрет кудрявая, чёрная борода как у еврейского проповедника и усы. Это всё не вязалось с образом оперирующего хирурга-травматолога, но расставаться ни с шевелюрой, ни с бородой, ни с усами Вяча не желал. В самом начале трудовой деятельности на новом месте, на этой почве у него возникали скандалы с начмедом больницы, чистокровной немкой Луизой Яковлевной. Однако, начальнице приходилось учитывать то обстоятельство, что доктор Вячеслав Геннадьевич зарекомендовал себя прекрасным специалистом в области травматологии, поэтому был достигнут компромисс. Вяче было предписано из шевелюры при помощи резинки делать хвостик и закрывать это безобразие глубокой медицинской шапочкой, а бороду и усы обязательно прятать под большой, закрывающей всю нижнюю половину лица, медицинской маской. Все мед работники усматривали в действиях начмеда перегиб в вопросе внешнего вида коллеги, но возражать никто не осмеливался, учитывая национальную любовь Луизы к порядку и её решительный характер. Впрочем, начмед гнобила не только Вячу. Она, например, не позволяла женщинам–докторам и медицинским сёстрам на работе иметь яркий макияж, броские украшения, высокие каблуки. Присматривала она и за длиной медицинских халатов у женщин, не допуская экстремальных мини. Мужчины-доктора обязаны были на работу являться только в костюмах, и в рубашках с галстуками. Коллеги роптали, но неукоснительно выполняли все требования Луизы, чувствуя её правоту, не всегда удобную для них. Не подчинялся только Вяча. Он появлялся на работе в джинсах, клетчатых рубахах, а в летнюю жару в футболках. Пугал коллег, что как-нибудь придёт на работу в шортах, но боится, что Луиза скоропостижно скончается при виде этой «стыдобищи», как она выражалась. То, что Луиза была права, все убедились, когда в страну пришла свобода и демократия. Некоторые медицинские сестры и молодые женщины–доктора из-за кричащего макияжа и вызывающих туалетов, которые не всегда удавалось скрыть профессиональными костюмами, смахивали на девушек лёгкого поведения, а одетых в драные модные джинсы, небритых молодых докторов можно было спутать с бомжами.
Татьяна давно не виделась с приятелем и решила встретиться с ним чтобы получить профессиональную помощь по поводу постигшего её тендовагинита. Травматолог был не занят, что случалось довольно редко и радостно встретил Татьяну. То ли потому, что в это время не было пациентов, или по другой причине, доктор был без шапочки и маски, сверкал васильковыми глазами и встряхивал копной кудрявых волос. Он заключил Таню в свои объятия и затащив в пустой рентген-кабинет начал тормошить и непрерывно задавать вопросы, на которые Таня не успевала отвечать.
- Ты почему такой расхристанный? – спросила Таня, кивнув на шевелюру Вячи.
- Луиза в отпуске, - счастливо прошептал доктор, а потом засмеялся и добавил, - как говорится: в отпуск уехал один директор, а отдохнул весь коллектив.
В этой суете приветствий и радостных восклицаний Вяча неосторожно задел правую руку Тани, и она вскрикнула от боли.
- Допрыгалась! Зэки тебе руки всё-таки переломали. А я тебя предупреждал! Сколько раз уговаривал перейти в вольную больницу, - ворчал Вяча, забирая у Татьяны сумку, корзину и помогая ей снять куртку. Он закатал рукав Таниного свитера и стал осторожно ощупывать правое предплечье.
- Ну и что с тобой случилось? Где ты получила травму? – не умолкал он. Когда Татьяна рассказала ему что долго месила тесто, добиваясь безукоризненного качества кулича, Вяча расхохотался.
- Знаешь поговорку: заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибёт… Так вот! Это про тебя! – смеялся он. – Кто такими руками тесто месит, да ещё так долго, - рассуждал он, показывая на Танины музыкальные пальцы. – Ты ведь вроде на пианино играешь? – уточнил он.
- Было дело, играла, - грустно согласилась Татьяна, - поможешь? - спросила она.
- Это мой священный долг помогать дурам вроде тебя. Пойдём в процедурку, - сказал Вяча и повёл её в кабинет напротив.
От гипсования больной руки Татьяна отказалась и доктор, задумчиво почесав бороду, достал из-под кушетки тоненькую дощечку вроде тех, что бывают в деревянных, детских строительных конструкторах. Он кивнул головой, и медсестра ловко прибинтовала её к Таниному предплечью, предварительно обернув дощечку ватой и несколькими слоями марли. Татьяна сразу почувствовала облегчение. Вяча предложил также инъекцию обезболивающего средства и больничный лист, но Таня от этого отказалась. Договорились, что при ухудшении состояния или при отсутствии положительной динамики, больная, то есть Татьяна обратится к Вяче повторно. Правая рука с наложенной на неё шиной в рукав куртки не поместилась. Вяча помог Тане одеться, застегнул куртку на все пуговицы, а пустой рукав сунул в карман. Осмотрев Танину корзину, сделал замечание, что она ничем не закрыта и положил на содержимое двойную белоснежную марлевую салфетку. Татьяна покраснела.
- Вот балда, - ругала она себя.-Не могла сама додуматься до этого.
Вяча предложил ей оставить сумку в кабинете, а в храм пойти только с корзиной. Это было разумно, и Татьяна согласилась. Все мелочи: ключи от квартиры, кошелёк, мобильник она рассовала по карманам куртки.
- Будет повод зайти к тебе в гости, встретиться ещё раз, - сказал доктор, указывая на Танину сумку.
- Буду ждать, - ответила Таня. – Тебя ждать буду, а не сумку. Спасибо! Ты – настоящий друг, сказала она растроганно, чмокнула доктора в щёку и вышла из травмопункта.
- Надо опять зайти в магазин, купить красивые салфетки или бумажные, или матерчатые, чтобы закрыть содержимое корзины… - размышляла она. -Опозорилась, как всегда, - корила себя Татьяна.
С этими разоблачительными мыслями о собственной персоне она прошагала мимо всех магазинов, где можно было купить салфетки и опомнилась только возле церкви.
* * *
Перед входом в храм собирались люди. Все с корзинами, сумками, большими пакетами. Наиболее расторопные и ответственные, (не то, что я, - думала Таня), занимали место у дощатых столов, на которых можно было удобно разложить принесённые праздничные продукты. Столов было немного, только у самого крыльца храма, а остальные прихожане, не такие быстрые как эти счастливчики, ставили свои пожитки прямо на снег, которого было ещё много, несмотря на весну, робко заглянувшую в город. Таня обратила внимание на то, что все корзины, сумки и коробки были накрыты нарядными салфетками или полотенчиками с пасхальными сюжетами.
- Не то, что у меня, - горько думала она, глядя на свою корзину, прикрытую казённой марлей. Таня заметила, что из творожной пасхи стала сочиться сыворотка, и несмотря на то, что в творог был добавлен ванилин, чувствовался кисловатый запах. Люди выстраивались в длинные ряды напротив церкви и Татьяне пришлось встать в самый дальний от входа ряд. Народ прибывал, царило праздничное оживление. Татьяна обратила внимание, что все прихожане были одеты по-зимнему. Она же была в куртке тёмно-серого цвета, вязаной бордовой шапочке и такого же бордового цвета, тёплой юбке. На ногах зимние сапоги. Время шло, и Таня стала замерзать. Пустой рукав то и дело выскальзывал из кармана, фигура со спрятанной под курткой больной рукой была бесформенной, и вообще выглядела Татьяна беспомощной и жалкой. Настроение было совсем не праздничное, наверное, из-за салфеток и травмированной руки.
Рядом с Таней расположились два мужика не очень опрятного вида, скорее всего алкашей. Из их разговора Татьяна узнала как обычно происходила процедура освящения, на которой она была впервые. Когда пространство около храма заполнялось людьми, выходил священник в сопровождении дьякона, который нёс сосуд со святой водой. За ними шла женщина с корзиной, в которую желающие клали уже освящённые куличи, яйца или какие-то сладости. Все знали, что это будет отправлено в детский дом, в дом престарелых и в тюрьму. Батюшка окроплял приношения и удалялся в храм, а люди расходились. Когда собиралась новая толпа, процедура повторялась и так до семи часов вечера, как было объявлено заранее.
У мужиков, стоящих рядом, была большая дорожная сумка, в которой Таня увидела такой же как у неё кулич, (видать в том же гастрономе купили), бутылка портвейна, получивший в народе название «Три топора», и две банки консервов. Мужики спросили у Тани надо ли открывать банки с бычками в томате или благодать проникнет через крышку. Татьяна пожала плечами. Мужик в зимней шапке с опущенными ушами махнул рукой и решил, что рядом с ним непутёвая бабёнка, не знающая элементарных вещей. Ожидание затягивалось. Вдруг другой мужик в чёрной вязаной шапке потянул воздух носом и, с уважением посмотрев на Таню, спросил: Брага? Татьяна почувствовала, как она отчаянно покраснела, но придав лицу гордое, выражение ответила сквозь зубы: Творог!
Мужик ещё раз принюхался, потом с презрительным выражением лица отвернулся и смачно сплюнул.
- Везде наши люди, - обречённо подумала Татьяна, по некоторым признакам определив, что перед ней мужчины не понаслышке знакомые с системой, где она работает. Руки мужиков были в наколках, стояли они съёжившись, как зэки на плацу и плевались так, как это делают только закоренелые уголовники.
Вдруг передние ряды людей зашевелились, загомонили, что передалось всем остальным. Это означало, что появился батюшка и сопровождающий его дьякон. У храма началось неспешное движение, радостные возгласы прихожан, щедро окроплённых святой водой. Татьяну и стоящих рядом зэков священник буквально окатил водой с ног до головы. Вязаная шапочка намокла и кудряшки, выбившиеся из-под неё, обречённо повисли. Татьяна положила в корзинку, которую несла за священником и дьяконом уставшая женщина два крашенных яйца и опять ей стало неудобно за себя. Многие жертвовали и куличи, и шоколад, конфеты. Только она сделала такое скромное подаяние.
Уже стемнело. Татьяна вдруг поняла, что очень устала неизвестно от чего, с трудом подняла корзину озябшей рукой и побрела на автобусную остановку. До дома было далеко, но это расстояние по пути в храм она «на адреналине» как говорит коллега Владимир Карпович, преодолела довольно быстро. Сейчас же Татьяне хотелось как можно скорее попасть домой. Правая рука болела, здоровая в перчатке замёрзла и не хотела держать почему–то вдруг ставшей такой тяжёлой корзину. На остановке поставив корзину на снег, Таня стала левой рукой шарить по карманам в поисках проездного билета, но не нашла. Он, видимо остался в сумке в кабинете Вячи. В кошельке были копейки, которых не хватало на проезд. Таня вспомнила, как все деньги израсходовала в «Хозтоварище», приобретая корзину. Она (зараза) оказалась дорогой, пришлось выгребать из кошелька всё вплоть до последних рублей.
* * *
- Правильно, что все дни недели перед пасхой называют страстными, - рассуждала Татьяна. – Вот, и у меня всё не заладилось. И кулич не получился, и руку повредила, замёрзла, и вот ещё одна напасть, домой пешком придётся идти.
О том, что можно зайти к Вяче и взять проездной, она даже не подумала. Таня брела по улице, размышляя о том, какие напасти, то есть страсти ещё постигнут её сегодня, как вдруг кто-то навалился на неё сзади и попытался выхватить корзину.
- Началось, - испуганно подумала Таня и отшатнулась от грабителя потому, что другая рука, которой она могла бы огреть хулигана, была спрятана под курткой. В этот же момент она услышала знакомый смех и, повернувшись, увидела Рыбакова.
- Ты дурак? – только и смогла сказать она и заплакала. – Напугал меня! Мало у меня сегодня неприятностей…
Женька, не ожидавший такой реакции, остановился и уставился на женщину.
- Вот те нате, хрен в томате, что с тобой? – вместо приветствия только и смог сказать он, указывая на пустой Танин рукав. Он взял корзину и прижал плачущую Татьяну к себе. – Что случилось?
Таня не могла ничего сказать, она плакала навзрыд и даже не спросила, как Женька оказался в городе, хотя вчера они договорились, что он приедет в воскресенье. Осторожно, как тяжелобольную Рыбаков усадил Татьяну на переднее сиденье своей машины, корзину пристроил на заднем, и они поехали. Татьяна продолжала плакать, а Женька терпеливо ждал, когда она успокоится и объяснит причину своих слёз. Он то и дело доставал ей из бардачка салфетки, которыми Таня вытирала слёзы. Она постепенно успокоилась, но её преследовала мысль, что подобное приключение уже было в её жизни. Она с благодарностью посмотрела на Женьку и прижалась к нему.
- Спасибо тебе, ты как всегда вовремя, - тихо сказала она.
Приехали домой. Оказалось, что Женька уже побывал на квартире. В прихожей стояла его дорожная сумка, на столе большой красивый кулич, от которого исходил чудный аромат. Только сейчас Татьяна поняла, как она голодна. За весь день, а на дворе уже был поздний вечер, она съела только бракованное яйцо и выпила чашку кофе. Женька помог ей снять куртку, шапочку, сапоги и усадил на кухне на стул. Он включил электрический чайник, достал из своей сумки коробочку с любимыми Таниными заварными пирожными, погладил её по голове и нежно поцеловал в щёку, как добрый отец любимую дочь.
- Рассказывай, что с тобой стряслось, - вновь попросил Женька, когда понял, что Татьяна успокоилась окончательно. На самом деле Таня успокоилась гораздо раньше, но ей хотелось ощущать себя слабой и беспомощной, чтобы любимый человек имел возможность проявить свою любовь. Час назад, Женька хотел шутливо выхватить из рук Тани драгоценную для неё корзину, и она вспомнила, что такое действительно раньше было в её жизни. Рыбаков уже нападал на неё на пешеходном переходе в ту памятную осень, когда они впервые встретились в городе после его освобождения. Потом болтали и пили коктейли в маленьком баре. Таня вспомнила, как она избавилась от своего кавалера, испугавшись, что кто-то из знакомых увидит её в обществе бывшего уголовника, хотя сердце подсказывало совсем другое. Она хитро передала Рыбакова своей подруге, и навсегда запомнила его взгляд, в котором было сожаление о прерванном свидании и крушение возникших надежд.
Татьяна пила чай, держа чашку левой рукой, поедала любимые пирожные и рассказывала Женьке как измучилась на работе за прошедшую неделю, на которой было полно конфликтов с начальниками и коллегами. Рассказала и обо всех перипетия сегодняшнего дня. Рыбаков слушал внимательно, особенно про Вячу, с которым ещё не был знаком. Татьяна ругала себя за безалаберность, обзывала себя неумехой, жалобно глядя на Женьку в надежде на то, что он обязательно опровергнет это, но Женька молчал. Наконец он встал, принёс из прихожей корзину и сказал, переводя взгляд с корзины на Татьяну.
- Какая ты неумеха? - спросил он улыбаясь. – Как красиво покрашены яйца! Какая изумительная творожная пасха! А запах! Я балдею от него! – засмеялся он.
- Издеваешься? - обиженно спросила Татьяна и отвернулась.
- Вовсе нет… Корзина замечательная! А как ты изыскано одета! Юбка и шапочка под цвет крашеных яиц! Куртка под цвет корзины!
- Прекрати над калекой издеваться, - сказала Таня, глядя на смеющегося Женьку.
- А ты прекрати ныть и каяться, - продолжил Рыбаков - Я, между прочим, без тебя похозяйничал на кухне и попробовал кулич. Очень вкусный. На Востоке говорят: неудачи записывайте на песке, а успех гравируйте на камне. Очень верно говорят. Кончай вспоминать о неудачах, всё замечательно! С нагрузкой на руку ты, конечно, переборщила, но, с другой стороны, ты сегодня и ещё несколько дней имеешь полное право отдохнуть. Инвалидам работать противопоказано, - смеялся Рыбаков. - Всё, что ещё нужно для праздника, купим.
Он не успел договорить, как раздался звонок в дверь. Пришла Надежда Дмитриевна. Она, как обычно, принесла Татьяне творожную пасху.
- Освящённая, - предупредила она, намекая на то, что есть пасху можно только завтра, в праздник.
Рыбаков и Таня усадили гостью пить чай. Татьяна показала руку с наложенной шиной и поведала, что сегодня она была иллюстрацией известной поговорки «заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибёт». Бабушка Надя подтвердила, что излишняя ревность в делах, порой приводит к неприятностям.
- Танюша, ты помнишь, где у нас раньше церковь–то была, первая в городе церковь? – спросила она. – Да, за рекой! На улице Заречной. Тогда обычную избу освятили, на крышу поставили серебристую «маковку», батюшку в наш город из столицы выписали. Вот в этом доме и была наша первая православная церковь. У баптистов уже несколько лет молитвенный дом был, а нашей церкви долго не было, и вот наконец свершилось. Позже, во дворе церкви даже колоколенку соорудили. Поставили столб с перекладиной, а к нему прикрепили один небольшой колокол. Вот в эту церковь мы с Клавой и ходили. Зимой по замёрзшей реке путь сокращали, а по дороге через мост очень далеко приходилось идти. В ту пору желающих ходить в такую даль было мало. Правда дорога просёлочная была, но автобус не ездил. Некоторые на машинах добирались, а у нас то с Клавой какая машина? Иногда, правда добрые люди подвозили.
Бабушка отхлебнула чай и продолжила свой рассказ:
- Была у нас тогда на приходе одна прихожанка Мария. Сейчас она уехала на родину в Смоленскую область, на пенсию вышла. Вот эта Мария очень иеромонаху Роману помогала. Порой так активно, что он бедный не знал куда от Марии и её помощи спрятаться. У неё послушание было во дворе порядок поддерживать и в колокол звонить. Частенько от её усердия выходили неприятности. Было много историй, не буду вспоминать, грешить. Расскажу одну, как в поговорке про дурака, которого заставили Богу молиться. Ты сегодня о ней вспоминала, - бабушка весело посмотрела на Таню. - Ну, вот. Однажды мы с Клавой, как всегда, пришли на вечернюю службу. Батюшка в алтаре, на клиросе Надежда поёт. Народу всего-то пять человек. Вдруг, заходит Мария. На пол–лица фиолетовый синяк, одного глаза не видно, заплыл. Бедная Мария! Встала скромно, молится. А я в это время к Маргарите подошла. За свечками. У Маргариты небольшой закуток в избе был вроде иконной лавочки. Она там записочки принимала, свечки продавала, такое послушание имела. Там она мне тихонько и рассказала, что Мария несколько дней назад так усердно звонила, так яростно колотила языком этого колокола, что верёвка, которой он был привязан, оборвалась. Языком-то этим Мария и получила удар прямо по лбу.
Надежда Дмитриевна остановила свой рассказ, с трудом сдерживая смех, который её одолевал. Она опять отхлебнула чай, почерпнула ложечкой варенье из вазочки, но не выдержала и засмеялась.
- Я, когда этот рассказ услышала, не могла сдержаться, чуть не в голос захохотала. Пришлось быстро выйти на улицу. Вслед за мной выбежала Клавдия, подумала, что мне плохо вдруг стало. Я ей рассказала эту историю, и Клава тоже хохотать начала. Мы с ней даже снегом умылись, чтобы успокоиться. Вернулись в храм, но как только я на Марию посмотрела, меня опять смех разобрал. Ещё раз пришлось выйти. После службы отец Роман сделал нам с Клавой замечание и внушение о благочестивом поведении во время Богослужения. Вот такая история. Я потом каялась, просила прощения у Бога за этот грех… В вечернем правиле в молитве Пресвятому Духу мы просим Господа, чтобы он отпустил нам многочисленные грехи, в том числе просим простить нас и за дурацкий смех. Грешили мы с Клавой, когда смеялись над Марией.
Бабушка замолчала, допила чай, похвалила варенье из брусники, которое осенью сварила Марковна и засобиралась домой.
- Грехи наши тяжкие, - горестно вздохнула она. – Да только тот не согрешил, кто не родился и не жил! Так наш мудрый народ говорит, - добавила она и ушла.
- Где умная тетрадь? – спросил Рыбаков, закрыв за гостьей дверь. – Баба Надя – кладезь всяких интересных выражений! Обязательно нужно записать народную мудрость про грехи. Где второй том?
Женька продолжал шарить на книжной полке в поисках тетради с афоризмами. Нашёл, записал и успокоился. Потом стал уговаривать Татьяну принять обезболивающее средство и лечь отдохнуть. Однако, нужно было подумать об ужине. Таня не ждала сегодня Женьку, поэтому ничего не приготовила, но Рыбаков сказал, что найдёт чем перекусить, в крайнем случае пожарит яичницу и попьёт чай с бракованным куличом. В планах было посетить ночную службу, но как предупредила Надежда Дмитриевна, в храм нужно идти заранее, так как не все желающие смогут в него попасть. Немного поспорив с Женькой, Таня согласилась прилечь, приняла обезболивающую таблетку и сразу уснула.
* * *
Она проснулась от прикосновения холодной руки Женьки. Была ещё ночь. Рыбаков только что приехал с ночной службы. В церковь он поехал один, не стал будить Татьяну, понимая какой тяжёлой была для неё прошедшая неделя и страстная суббота.
- Христос воскресе, любимая, - сказал он тихо и поцеловал Таню.