Дверь в кабинет Татьяны Владимировны, начальника терапевтического отделения резко открылась и на пороге появилась старшая медицинская сестра Нина Сергеевна. В руках папка с бумагами, на лице гневный румянец, а решительная походка к столу Татьяны не предвещала ничего хорошего для докторов. Нина Сергеевна с грохотом обрушила на стол начальника отделения свою увесистую папку и сурово посмотрела на смутившихся женщин. Нина Сергеевна кубанская казачка по возрасту давно должна быть на пенсии, но продолжала работать, причём работать хорошо. Она была женой полковника, начальника одной из колоний, расположенных недалеко от города, и это тоже придавало ей солидности и уверенности в том, что она всегда поступает правильно. Властная и требовательная, она успешно справлялась с ролью хозяйки отделения, которое было одним из передовых во всём управлении. К докторам относилась снисходительно, но считала их лучшими в больнице и даже алкаша Ушакова уважала, а при обострении своего остеохондроза за помощью обращалась только к нему.
- Опять болтаете, - констатировала она, глядя на растерянную Наталью Николаевну. – А ничего, что я вас уже полчаса жду, чтобы аптеку подписать? – бросила она свой огненный взор на Татьяну. - Надежда Харитоновна ещё вчера предупредила, что сегодня утром уйдёт в туберкулёзное отделение на очередной обход главного врача и просила на подпись необходимых документов явиться раньше.
Застигнутые врасплох Наталья Николаевна и Татьяна Владимировна, молчали. Татьяна поспешно поставила свой автограф на всех указанных страницах, и «старшая» с застывшем на лице возмущением, вышла из кабинета, не забыв напоследок мстительно хлопнуть дверью. В коридоре ещё несколько минут слышался её грозный голос.
Доктора понимали, что виноваты потому, что утренняя планёрка закончилась уже полчаса назад и все разошлись по своим рабочим местам, кроме них. Наталья Николаевна переживала смерть своего пациента. Старик умер прошедшей ночью. Этот человек имел дурную репутацию среди спецконтингента, но выяснять чем именно он это заслужил у Наташи желания не было. Она относилась к нему также доброжелательно, как и к другим пациентам. Санитары рассказали, что ночью старик, которому был предписан постельный режим попросил судно, устроился на нём, натужился и умер. Чего только не бывает в жизни. Бывает даже, что от смеха умирают. В практике Натальи Николаевны, в самом начале её врачебной карьеры, когда она работала в вольной больнице, такое случилось. Один из пациентов, которому проводилось лечение по поводу инфаркта миокарда, был переведён из реанимации в общую палату в связи с улучшением общего состояния. Народ в палате попался молодой и жизнерадостный. Вечером, когда врачи уходили с работы и в отделении оставались только медсестры, все чувствовали себя более свободно. В палатах включали портативные телевизоры, радиоприёмники, гоняли чаи и травили анекдоты. Выслушав смешной анекдот, больной Рябов громко и заразительно засмеялся, грудная клетка стала ходить ходуном, хохот перешёл в конвульсии, и он умер. Дежурный врач, вызванный к пациенту, после безуспешных реанимационных мероприятий в течение определённого времени, констатировал смерть пациента. Этого больного Рябова Наталья Николаевна никогда не забудет. Хорошим человеком был, работал машинистом тепловоза и умер необычно.
- Чего только не бывает во врачебной практике, - размышляла Наташа. - Рябов от смеха умер, а этот дед, которого большинство обитателей терапевтического отделения недолюбливали, умер на горшке.
- Как говорится, умер Ефим, да и хрен с ним, - подвёл итог старший санитар в обсуждении больными этого происшествия.
Очень радовался кончине старика его сосед по палате. Как выяснилось позже, он был должен старику деньги, а сроки погашения долга отодвигал по разным причинам. Старик грозился сурово разобраться с должником, и вдруг скончался. Радости должника не было предела, а старший санитар прижал этого тщедушного, вертлявого мужичонку в коридоре к стене, и процедил сквозь зубы:
- Никогда не радуйся смерти другого человека, даже если он был твоим злейшим врагом. - Потом, ещё крепче прижав мужика, прохрипел ему прямо в лицо. – Это - не мои слова, так в Библии написано.
Мужичонка вырвался из цепких рук «старшака» и скрылся в своей палате. Нина Сергеевна и Дося, как всегда, по утрам обходили палаты, проверяя санитарное состояние помещений, наблюдали эту сцену и слышали слова старшего санитара.
- Что слабых обижаешь, - возмутилась Дося.
- Ты Библию читал, что ли? - удивлённо спросила Нина Сергеевна.
- Сейчас изучаю, а Евангелие несколько раз ещё в предыдущий срок прочитал… - нехотя пояснил «старшак».
- Вот я и говорю, и Евангелие штудировал, теперь Библию читаешь, а всё равно в тюрьме. Горбатого только могила исправит, - сделала вывод Нина Сергеевна.
Через несколько дней оперативник Слава Симонов рассказал, что умерший пациент был клюквенником. В царские времена в воровской среде церковь именовали клюквой, а церковных воров и грабителей, клюквенниками. В криминальном мире это были всеми презираемые люди. Майору слово «клюквенник» очень нравилось, и он именно так называл умершего деда, хотя в настоящее время он характеризовался как вор-домушник. Много заброшенных церквей и безлюдных монастырей было в советское время по стране. Вот по этим святым местам и промышлял пациент Натальи Николаевны. В отдалённых деревнях средней полосы было много бесхозных изб, где, как положено, в красном углу располагались иконы, оставленные уехавшими хозяевами. Клюквенник чаще всего в одиночку путешествовал по опустевшим селениям, собирая эти реликвии. Старинные иконы, сохранившуюся церковную утварь, найденные в заброшенных и порушенных храмах продавал скупщикам, а те, после небольшой реставрации сбывали иностранцам. Не обходил он, конечно, и действующие нищие церкви. Когда началась перестройка, пустующие храмы, монастыри, отданные под тюрьмы, складские помещения и под музеи стали возвращать РПЦ. Клюквенник продолжал воровать уже в действующих храмах, которые богатели на глазах. Говорят, сколотил себе неплохое состояние, один раз попался, сидел, но срок дали небольшой за мелкую кражу. Крупные преступления, кражи значительных средств и сбыт краденных ценностей, доказать не удалось. Состарился, стало подводить здоровье, поэтому попался в очередной раз на одной из краж и на старости лет опять загремел в тюрьму. В лагере за деньги одалживал нуждающимся мобильный телефон, давал взаймы наличные под проценты, одним словом, даже находясь в лагере больным и немощным стариком, продолжал набивать мошну. Среди спецконтингента он не имел никакого авторитета и его часто «сдавали» оперативникам, но при обысках никогда ничего не находили и это было удивительно. Видимо у него были сообщники, прикормленные зэки, которые помогали избегать разоблачений и предпочитали оставаться в тени. Когда все узнали, как умер клюквенник, долго обсуждали данное происшествие, а мудрая Дося вздохнув, молвила:
- Жил грешно и умер смешно.
После планёрки, сидя в кабинете Татьяны, женщины обсуждали диагноз, с которым больной должен будет представлен на патологоанатомическое вскрытие. За этим занятием их и «застукала» строгая Нина Сергеевна. Доктора искали изъяны в оформлении истории болезни, анализировали назначенное лечение по поводу тяжёлой гипертонической болезни и последствий инсульта. Придраться принципиальному Виктору Ивановичу будет не к чему. Сидели ждали, когда патологоанатом позвонит и пригласит на вскрытие, потом разыскивали по телефону невропатолога Ушакова, который куда-то смылся, скорее всего в аптеку, которая располагалась в штабе за зоной. Пока красавица Ольга была на больничном, неверный любовник крутил роман с фармацевтом Лидией Николаевной. Однако, вспыхнувшие чувства были вызваны только тем, что в аптеке в коробке из-под водки «Пять озёр» хранился алкогольный запас стоматолога Валеры. Лучший в городе стоматолог несколько лет назад перешёл на работу в больницу для осуждённых, аттестовался, сделался бравым майором и кроме лечения спецконтингента оказывал услуги работникам больницы и прилегающих зон. Денег за свои труды стоматолог не брал, и благодарные пациенты дарили доктору дорогой алкоголь А что ещё мужику подарить? В зону проносить бутылки было запрещено, поэтому их оставляли в аптеке. Малопьющий Валера спокойно относился к своей коллекции, а на праздничные мероприятия в хирургическом отделении жертвовал весь свой арсенал на общий стол. Этот запас охранялся заведующей аптекой как ядерный объект государства, но Ушаков постоянно пытался добраться до этого сокровища. Иногда это ему удавалось и он, заполучив вожделенный сосуд, спешно удалялся. На следующий день Ушаков каялся и извинялся перед Валерой, обещая восполнить ущерб, что обычно так и оставалось только обещанием. Сегодня, кроме того, что трещала голова после вчерашней пьянки в гараже, была ещё одна причина попытать счастья именно в аптеке. Старшая медицинская сестра терапии Нина Сергеевна, которая иногда спасала Ушакова от тяжёлого похмелья и наливала ему в мензурку настойку подорожника, нынче была не в духе, и надежда на получение спасительного зелья была равна нулю. Грустный невропатолог бродил по аптеке, понимая, что сегодня ему ничего не выгорит, несмотря на томные взгляды, которые он щедро посылал своей пассии и заваптекой. Позвонили. Строгий голос Татьяны сообщил, что пора идти в патологоанатомическое отделение и Ушаков побрёл в зону. На вскрытии неопохмелённый невролог цеплялся к каждому слову всеми уважаемого и высококвалифицированного Виктора Ивановича, вёл себя по-хамски и Татьяна вытолкала Ушакова из морга. Клинический и патологоанатомический диагнозы совпали, напряжение, которое всегда присутствовало на этих мероприятиях улеглось, Татьяна сжалилась над мучеником и отпустила его домой. Ушаков рассыпался в благодарностях, уверял, что завтра подчистит все сегодняшние «долги» и явится на работу «как стёклышко».
- Смотри, на глаза Матильде не попадись, - крикнула в след удаляющемуся невропатологу Наталья Николаевна.
Быстро сделали обход, и опять уселись в кабинете Татьяны строчить дневники и обсудить насущные проблемы. Приближалась Пасха. Татьяна решила встретить этот праздник как полагается: испечь кулич, сделать творожную пасху, покрасить десяток яиц, для чего набрала («наворовала», как выразился Рыбаков) луковой шелухи в овощном отделе ближайшего гастронома.
- Праздничную службу, конечно, надо посетить, - планировала Татьяна. – Рыбаков обещал появиться в воскресенье к обеду и встретить его нужно во всеоружии: с куличом, разукрашенными яйцами и творожной пасхой.
Только вот беда, ничего этого Татьяна Владимировна, врач высшей категории, делать не умела. Как-то раньше обходилась без этих хлопот, но и кулич на праздничном столе всегда был, и творожная пасха, и крашеные яйца. Кулич майор Симонов как презент от своей матушки приносил, пирамидкой из творога с изюмом угощала Надежда Дмитриевна, а уж крашеных яиц было столько, что приходилось всю Светлую седмицу носить их на работу и потчевать и санитаров, и больных. Света с Антошкой увлекались росписью яиц, ребятишки со всей общаги прибегали и по просьбе родителей угощали ими доктора Таню, которая никогда и никому не отказывала в помощи, если таковая требовалась. Татьяна вооружилась блокнотом, ручкой, чтобы подробно записать всё, что расскажет Наталья Николаевна. Подруги только хотели приступить к этому занятию, как в кабинет опять зашла старшая сестра.
- Опять сидите, болтаете, сплетничаете! Сколько можно! – в голосе Нины Сергеевны слышалось негодование.
- Почему это сплетничаем, мы обсуждаем лечение поступившего вчера больного, - покраснев, соврала Татьяна. Случай очень сложный!
- Ну, ну, случай сложный! – хмыкнула «старшая». – Зашла сказать, что ухожу на 30 минут раньше, нужно в аптеку зайти, заявку на медикаменты передать, - доложила Нина Сергеевна и вышла из кабинета. Подруги вздохнули с облегчением. Татьяна стала записывать в блокнот всё, что говорила ей Наташа.
- Самое главное для вкусного кулича, - повествовала подруга, - нужно очень тщательно вымесить тесто. Я, бывало, месю, месю его, или мешу, - вскинула Наташа изумлённый взгляд на подругу, - как правильно-то сказать? Женщины сидели недоумённо глядя друг на друга, и одновременно громко расхохотались. - Грамотеи! – сквозь смех выдавила Татьяна.
В кабинет заглянул «старшак».
- Влетело, небось, от Сергеевны? – спросил он. - Говорит, что болтаете много, и много смеётесь, а это, по её словам, ничем хорошим не закончится. – Старшак стоял у двери, переминался с ноги на ногу и потом робко произнёс:
- Есть такая икона «Спас благое молчание» называется. Может быть, вам её рядом с Богородицей повесить? – так же робко спросил старший санитар, кивнув на стену, где висел образ Богородицы «Достойно есть», подаренный когда-то Татьяне больным, которого все называли дядя Коля Святой.
- Впервые слышу о такой иконе, - задумчиво сказала Наталья Николаевна. - А ты откуда знаешь об этом образе?
- Я когда четыре года назад из лагеря откинулся, податься мне было некуда, - начал своё повествование старший санитар. - Родители померли, в их доме в деревне брат с семьёй жил. Сестрица от меня вообще отреклась. Пришлось попроситься в монастырь трудником. Там много нашего брата после отсидки живёт. Спальное место дают, кормят. Одеждой снабжают той, что им жертвуют прихожане. Правда, денег за работу не платят и требуют, чтобы все трудники посещали Богослужения. Поначалу это давалось с трудом, но потом привыкаешь. Мне даже это нравиться стало. Батюшка там был один молчаливый и всё время перед этим образом молился. Он считал болтливых людей большими грешниками и всё время повторял нам: «глух и нем - греха не вем», - старшак горестно вздохнул и продолжил. – Мужики сплетничали, что он в молодости в какой-то кампании по пьяни проболтался, что у его родителей имеются ценности. Вроде отец его был потомком дворянского рода, имел наследство. Ну, там камушки, рыжьё… Это в девяностые годы было. Родителей ограбили, убили, дом, вместе с ними сожгли, чтобы следы замести, а жизнь парнишки наперекосяк пошла, пока к монастырю не прибился. Может быть это сплетни, не знаю. Только батюшка всю жизнь видно себя корил, что из-за него родители погибли. Старшак надолго замолчал. Молчали и доктора, поражённые услышанным.
- Вот я и подумал, может быть попросить у иеромонаха Игнатия такой образ. Батюшка добрый, обязательно пришлёт, отвечаю! – продолжил санитар после паузы. - Он меня уговаривал из монастыря не уходить, а я не послушался. Разгуляться захотелось, и вот результат! Опять в зоне… Ну, дак просить икону?
- Хорошо, я подумаю, - ответила Татьяна и «старшак» удалился. - Слушай, - обратилась она к Наташе. – повесим этот образ и придётся говорить только о работе. А как же обсуждение всего, что происходит в нашей жизни? Я без этого не могу, в бытовке не всегда удаётся поболтать, народу там всегда много. А в кабинете вроде и дело делаем, и другие вопросы обсуждаем...
- Да, ты права, надо подумать, - подтвердила мысли подруги Наталья Николаевна. - Как же женщины без болтовни и сплетен!
* * *
История иеромонаха Игнатия и его почитание иконы «Спас благое молчание» не выходило из головы, и вечером Татьяна, прихватив с собой шоколадку, которую купила по дороге с работы, пошла к Надежде Дмитриевне. Бабушка Надя, как всегда, молилась, читала вечернее правило, но с радостной улыбкой встретила гостью. Она выслушала рассказ Тани о неизвестном для неё образе и призналась, что тоже мало знает о нём.
- Его ещё называют «Ангел благое молчание» потому, что Спаситель на этой иконе изображён с крыльями. Говорят, что это изображение Иисуса Христа до его воплощения в человека. Икона редкая, я её только на картинках видела, - грустно сказала старушка. – Ну, а то, что вы с подругой решили поменьше пустые разговоры вести особенно на работе, похвально. Много вреда от пустословия, говорят же: язык мой – враг мой. Бабушка моя, всё время твердила: «языце, супостате, губителю мой!» Знаешь ли ты, что в старину сор из избы никогда не выметали? Говорили «сору из избы не выноси, а в уголок копи», то есть, не разноси семейных вестей. Сор крестьяне сметали в угол, а потом бросали в горящую печь. Этот обычай тоже о том же, меньше болтай.
* * *
В условленное время Татьяна позвонила Рыбакову, чтобы поделиться новостями и узнать, как прошёл у него сегодняшний день. Она рассказала Женьке, что существует икона «Спас благое молчание», о котором даже Наталья Николаевна ничего не знает. Оказалось, что и Рыбаков услышал о нём впервые. Он пообещал спросить об этой иконе у старшего бухгалтера Михаила Михайловича, который в вопросах религии был, по мнению Рыбакова, неплохо подкован. Когда в рассказе Таня упомянула, как докторов отчитала Нина Сергеевна, Женька высказался, что иногда «старшую» нужно ставить на место, но Татьяне это не под силу, слишком мягкая, бесхребетная. Татьяна обиделась и хотела уже прекратить разговор, но Рыбаков разгадал её замысел.
- Не злись, - строго сказал он. - На правду не обижаются. Болтаете вы с Натальей действительно много, «старшую» это раздражает. Она ведь никогда не смеётся, и с чувством юмора у неё туго, а баба Надя очень хорошо тебе рассказала о вреде пустословия…
- Эй, проповедник, - остановила его речь Таня. – Можно подумать вы с Сергеем не треплетесь!
- Да, грех этот есть признаю, однако, сама знаешь, что промолчать иногда бывает очень трудно, - грустно сказал Женька. – Великий оратор Древнего Рима – Цицерон говорил, что наряду с красноречием, молчание тоже является искусством, - пафосно закончил он.
- Давай этим искусством вместе овладеем, - раздражённо сказала Татьяна и положила трубку.
* * *
На следующий день, утором, как только Татьяна зашла в свой кабинет, ей позвонила Матильда и строгим голосом спросила:
- Татьяна Владимировна, на каком основании вчера вы отпустили с работы Евгения Сергеевича?
- Вот, идиот, - подумала Татьяна про Ушакова, - всё-таки попался на глаза Матильде, когда выходил из зоны.
- Надежда Харитоновна, вчера Ушаков пришёл на работу больной, с температурой и я отправила его домой лечится, - самозабвенно соврала Таня.
- А это заболевание, не называется, случайно, похмельем? – прервала её главный врач. - Ваша доброта, которая, как известно, хуже воровства, переходит все границы, Татьяна Владимировна! Вы и ваш любимый невролог сейчас же напишите объяснительные на имя начальника больницы и прямо с утра их мне на стол, - по-змеиному прошипела в трубку Матильда.
Татьяна замерла в оцепенении. Очень редко, пожалуй, впервые, Матильда говорила с ней таким тоном. Таня позвонила Наталье Николаевне, попросила спуститься к ней до планёрки и сразу услышала громкий хохот, который раздавался в коридоре. Татьяна похолодела. Так смеялся только пьяный Ушаков. Через минуту невропатолог ввалился в кабинет Тани. Он был в том состоянии, когда его опьянение могли определить только близкие, хорошо знающие его люди. Внешне он выглядел весёлым, довольным жизнью высоким, красивым, интеллигентным мужчиной в очках. Выдавал его только этот дурацкий смех. Несмотря на то, что невролог много и часто пил, он никогда не выглядел спившимся замухрышкой. Это, по мнению Татьяны, была заслуга его безупречных генов, переданных ему предками, жившими в Переславле-Залесском, родине могучих богатырей. Ушаков родился во время войны после одной из командировок отца с фронта. Отец невролога и его родные братья погибли на фронте. Мать умерла молодой в результате несчастного случая, когда сыну не исполнилось ещё пяти лет и воспитывался Ушаков вместе с сёстрами у дальних родственников.
Ушаков хохотал и махал перед Татьяной её же тетрадью с афоризмами, которую в очередной раз разыскивала вся общага. Появился уже «второй том», то есть чистая и ещё ничем не заляпанная общая тетрадь, которая пока ещё не пропадала. «Первый том», обклеенный переводными картинками и залитый всеми напитками, которые употреблялись «пиплом», как однажды выразился Женька, и даже борщом, где-то затерялся. Теперь всё стало ясно. Татьяна случайно узнала, что Ушаков обзавёлся приятелем, который проживал в её общежитии и иногда, когда коварная Тонька не пускала пьяного мужа домой, он ночевал в общаге у своего нового друга. Вот откуда у него Танина тетрадь.
Ты, правда, «Б» и правда, «Ж», - выкрикивал невропатолог.
Но всё же ты не Беранже! – с восторгом закончил Ушаков.
Прибежала перепуганная Наталья Николаевна и Владимир Карпович. Ушаков размахивал руками и воодушевлённо стал рассказывать им о поэтической дуэли между пролетарским поэтом Демьяном Бедным и первым народным комиссаром просвещения РСФСР Анатолием Васильевичем Луначарским, случившейся аж в 1929 году. Эту историю, как оказалось, невропатолог узнал вчера вечером из Таниной тетради и был от неё в восторге. Особенно ему понравились эпиграммы, которыми обменялись Демьян Бедный с А. В. Луначарским, и он всё время твердил их, чтобы не забыть. Вероятно, планировал сразить своими познаниями красавицу Ольгу или другую даму сердца.
Татьяна встала, плотно закрыла дверь и усадив весёлого Ушакова на кушетку прошипела, как только что Матильда:
- Тебя просили вчера уйти с работы тихо! Где тебя Матильда срисовала?
- Я её вчера вообще не видел, - удивлённо сказал невролог. – Я, правда, после работы в аптеку зашёл, до автобуса время было, а там «старшая» с какими-то бумагами.
- И там тебя, конечно, угостили рюмочкой, - ехидно предположила Татьяна.
- Ты что, у них снега зимой не выпросишь, не то, что рюмочку. – Я Валеркину бутылку у них выкрал. Не глядя, вытащил из коробки какую-то. Оказалось – виски. Ну и дрянь. - Ушакова передёрнуло при воспоминании об этом напитке. Натуральная брага, тьфу.
- Тебе не стыдно, - задала риторический вопрос Наташа. – Башка седая, а ты всё бутылки воруешь…
- У меня была безвыходная ситуация: либо мелкая кража, либо смерть, - трагически произнёс Ушаков. – Я, между прочим, только что перед Валерой–стоматологом извинился, - оправдывался он.
До утренней планёрки в отделении оставались считанные минуты, и Татьяна распорядилась Владимиру Карповичу спрятать невропатолога в бытовке и отпаивать его там чаем и огуречным рассолом. Посовещавшись с Наташей, Татьяна решила на общую планёрку не ходить, а если Надежда Харитоновна спросит о причине этого, получит ответ, что была занята написанием подробной объяснительной записки. Наталья Николаевна и Татьяна Владимировна пришли к выводу, что о том, что Ушаков ушёл с работы раньше с разрешения начальника терапевтического отделения и сел в автобус нетрезвым, «настучала» Матильде «старшая». Она в это же время была в аптеке, видела там доктора и до города ехала с ним одним рейсом.
Все в больнице знали, что Надежда Харитоновна так сказать неровно дышит к Ушакову и многое ему прощает. Татьяна с Наташей разработали коварный план. Ушакову раздобыли мятную жвачку, чтобы нейтрализовать алкогольный «выхлоп». После того как доктор осмотрел своих больных, его самого критически осмотрели со всех сторон, положили в карман дублёнки шоколадку, одолженную у запасливой Доси, и отправили в кабинет главного врача.
- Что я ей говорить-то должен, - обернувшись спросил Ушаков.
- А то ты не знаешь, как охмурить женщину, - усмехнулась Наталья.
- Плети что хочешь, но Матильда должна забыть о рапортах, которые она требовала с утра. Ты должен её разжалобить. Скажи, что болен, вчера вообще чуть не умер и выжил только потому, что фармацевт Лидия Николаевна дала тебе волшебное лекарство, название которого ты забыл.
Получив задание, невропатолог побрёл в штаб, а доктора занялись пациентами. Вскоре Ушаков вернулся довольный и доложил, что Матильда сказала, что погорячилась, потребовав от докторов объяснительные.
- Слава Богу, пронесло, - с облегчением вздохнула Татьяна.
В обед собрались в бытовке перекусить и, как всегда, обсудить текущие события. Здесь уже расположился Владимир Карпович и внимательно изучал Татьянину тетрадь. Оказывается, он думал, что этот фолиант принадлежит Ушакову.
- Вы только послушайте, обратился он к коллегам, что здесь написано: в 1929 году А. В. Луначарский написал пьесу «Бархат и лохмотья».
- Главную роль в спектакле, - продолжил протрезвевший Ушаков, - играла его жена по фамилии Розенель, которую в театре считали бесталанной актрисой, а эту роль она получила из-за высокого положения, которое занимал её муж. Демьян Бедный, классный мужик, - с восторгом вещал Ушаков, уплетая Наташины бутерброды, - моментально отреагировал на это эпиграммой:
Ценя в искусстве рублики,
Нарком наш видит цель:
Дарить лохмотья публики,
А бархат Розенель.
- А Луначарский, тоже классный мужик, немедленно отреагировал своей эпиграммой, - продолжил Ушаков:
Демьян, ты мнишь себя уже
Почти советским Беранже.
Ты – правда «б», ты правда «ж»,
Но всё же ты не Беранже.
Татьяна слушала знакомые эпиграммы и вспоминала как утром испугалась и переживала после звонка Матильды. Конечно, идёт страстная неделя, и как без страстей перед Пасхой. Она вспомнила ещё, как вчера не очень хорошо поговорила по телефону с Женей. Нужно сегодня позвонить, помириться и поменьше болтать, чтобы не провоцировать Нину Сергеевну на очередной грех предательства.
- Надо бы договориться со старшаком, - размышляла Таня, - чтобы выписал из монастыря икону, перед которой нельзя болтать и сплетничать. Она отвлеклась от разговора коллег, была полностью погружена в свои мысли, пока Ушаков не тронул её за плечо и не сказал «блатным» голосом:
- Не грусти, начальник, всё нормалёк!
- До 1917 года в России грамотными были лишь примерно 30 процентов населения, то есть большинство из этих грамотных могли только расписываться и читать по слогам. – Это вступила в разговор Наталья Николаевна. - Луначарский был наркомом просвещения до 1929 года. К этому времени в стране грамотными были уже 60 процентов населения.
- Наташка, откуда ты всё знаешь? – удивился Ушаков.
- Не виноватая я, - как всегда в таких случаях засмеялась Наташа. – Это мой муж Борис сказал в споре с одним приятелем. Этот приятель всё время ругает большевиков, что они мол отбросили Россию в прошлое. А у Бориса всегда есть аргументы и в защиту Ленина, и того же Луначарского, и других наркомов.
Слушая эту интеллектуальную беседу коллег, Татьяна не переставала удивляться тому, как злоупотребляющий алкоголем Ушаков сохранил такую память, что может цитировать стихи, запоминать новые лекарственные препараты и вообще быть прекрасным специалистом. Действительно, всё дело в генах, а их, как говорится, пальцем не раздавишь.
- Пристрастие к алкоголю, - рассуждала Татьяна, - появилось у доктора, видимо, от сиротства, воспитания в чужой семье и голодной студенческой юности. Кстати, нужно не забыть изъять у невропатолога свою тетрадь, а то этот прекрасный специалист её обязательно «заиграет».
* * *
Как только Татьяна после работы появилась в своей квартире, раздался телефонный звонок от Рыбакова. Обычно они созванивались позже, и Таня удивилась и забеспокоилась одновременно. Виноватым голосом Женька попросил прощения за вчерашний назидательный тон в разговоре. Татьяна была растрогана и тоже попросила прощения. Рыбаков сообщил, что сегодня чистый четверг, когда все христиане должны исповедоваться и причащаться, то есть очиститься от грехов. Именно поэтому этот четверг – чистый. Главный бухгалтер Женькиного предприятия Михаил Михайлович православный, верующий старик, сожалел, что не может соблюсти этот благочестивый обычай. Церкви в посёлке не было, а ехать в город на автобусе спозаранку, выстоять длинную службу в церкви, а потом ещё вернуться домой, в его возрасте очень тяжело. Вот он и сказал хозяину, что уж если не довелось причаститься в этот день, то нужно хотя бы прощенья попросить, у тех, перед кем чувствуешь себя виноватым.
Кстати, наш Мих Мих - грамотный в вопросах религии человек, - продолжал Рыбаков. – Я его спросил об иконе «Спас Благое молчание». Он мне пояснил, что в православии есть такое понятие – исихия, то есть молчание, что является одним из очень значимых достоинств особенно среди монахов. Молчание - исихия, способствует Умной молитве, которой мечтают овладеть многие монахи, а икона «Спас Благое молчание» способствует достижению этой цели. – Женька остановился, перевёл дух, и покровительственно, как отец или старший наставник, спросил: - Всё поняла?
- Поняла, поняла, батюшка, - голосом кроткой бабушки Нади ответила Татьяна. – Думаю, что не помешает иконочка сия в моей келье, то бишь в кабинете. Будем с рабой Божьей Натальей бороться с празднословием и стремиться к этой самой исихии.
Женька рассмеялся, поняв, что опять переборщил с назидательностью.
- Позже ещё позвоню, договоримся, как будем праздновать Пасху, - сказал он и положил трубку.